Кровь Серебряного Народа - Алексей Викторович Вязовский

Сосед справа спал, отвернувшись лицом к стене. Слева кто-то вполголоса ругался, не попадая ложкой в рот. Я попытался вспомнить, чем всё закончилось. Голодный обморок Мириэль, потом пришла Лаэль, рыжий хвост, дрожащие пальцы, железный голос. Стрела в моей руке, потом в её, воспоминания о помолвке… Видимо, в этой жидкости, которая текла мне в шею, было ещё какое-то успокоительное или снотворное, потому как отрубился я очень быстро.

Настроения валяться не было — спустил ноги на тёплые корни, обложенные мхом, осторожно встал. Мир снова качнулся, но уже без попытки завалить меня обратно. Сделав пару пробных шагов вдоль ниши, я понял, что ходить могу. Значит, хватит с меня мять бока.

Раненых из моего отряда я нашёл методом «тыка». Просто шёл, заглядывал в каждую нишу, высматривая знакомые лица из остатков гвардии своего рода, которые уцелели и вернулись со мной в город.

Харэн, один из тяжелораненых десятников из гвардии Мирэйнов, лежал у самого входа в зал. Его тащили на носилках всю дорогу рядом со мной, и на привалах, когда он приходил в себя, мне даже удалось с ним как-то перекинуться парой слов. Его донесли живым, в отличие от четверых наших товарищей, которым так не повезло.

В этой части Дома лежали все тяжёлые. Стены зала тут светились слабее, а стоны звучали чаще. У Харэна вся грудь была в бинтах, поверх которых угадывался жёсткий каркас. Из-за поломанных рёбер, куда угодил удар гномьего щита, каждый вдох давался ему с трудом, но глаза были ясными и живыми.

— Господин Эригон, — хрипло сказал он, увидев меня. — Я думал, уже не увидимся.

— Не дождёшься, — я сел на край его лежанки. — Как дышится?

— Будто на грудь посадили гнома, — честно ответил он. — Не самого толстого, но упёртого. Прыгает ещё на мне, стараясь в землю втоптать. — Он усмехнулся, с трудом вдохнув очередной глоток воздуха. — Но уже лучше, чем вчера. Целители говорят, что жить буду.

Он кивнул на миску.

— Кормят, правда, так себе. Но я не жалуюсь: понимаю, что последнее отдают. — Глаза у него стали грустными, и он их слегка прикрыл, чтобы скрыть боль от очередного спазма в груди.

В миске на небольшом столике рядом с лежанкой плавала жидкая каша с кусочками каких-то корней. Я пожал плечами.

— Ешь. Теперь и это — роскошь. А ты мне ещё будешь нужен здоровым и сильным.

Он хотел усмехнуться, но передумал.

— А остальные как? — спросил он уже тише.

— Четверых не донесли, — вздохнул я. — Остальные живы. Сейчас вот хочу как раз пройти и проверить всех, кого смогу.

Харэн закрыл глаза и чуть откинул голову. Плакать об ушедших за кромку своих боевых товарищах воины Митриима не привыкли. Это часть их жизни. Но горечь утраты всё равно отразилась у него на лице.

Я аккуратно, ободряюще похлопал его по плечу и пошёл дальше, разыскивая глазами знакомые черты среди десятков больных.

Люнэр, один из наших разведчиков, который глупо подставился в последнем ночном бою на привале, оказался дальше, у стены. Его я заметил по провалу одеяла. Там, где должна была бы лежать левая нога, ткань лежала на кровати. Я откинул покрывало — культя под повязкой была аккуратной, свежей.

Возле его лежанки валялись остатки иссохших лиан-капельниц, немного непохожие на те, через которые мне вводили элларийскую эссенцию. Я так понял, что в связи со страшным дефицитом она могла всем и не достаться. Тогда почему её вливали мне, а не вот таким более тяжёлым больным? Из-за моего статуса наследника рода? Мажорам тут больше преференций? Впрочем, это не мне решать.

Я вспомнил цветущий вид Лаэль, которая явно сильно не голодала. Выходит, рыжий цвет волос местной элиты даёт им не только право на участие в местном Совете старших родов, но и заметную прибавку к рациону?

Я потрогал рукой свои волосы. Рыжие. Ясно. А ещё — это упоминание того, что отец приходится Лаэль дядей. Выходит, в местной верхушке есть и мои родственники? Потом мои мысли перескочили на излишне эмоциональную реакцию Лаэль на смерть моего отца. Это было странно. Уж не влюблена ли она была в Илидора? Так иногда бывает.

Я оборвал свои размышления об особенностях власти и чувств и присел на край лежанки разведчика.

Он лежал, уставившись в узор коры.

— Люн, — позвал я.

Разведчик повернул голову. Взгляд такой тяжёлый, взрослый — совсем не по его возрасту. А ведь он сильно моложе меня.

— Командир, — спокойно сказал он. Голос с хрипотцой. — Пришли посчитать, сколько от меня осталось?

— Пришёл убедиться, что то, что осталось, ещё с нами, — ответил я. — Как ты?

Он взглядом показал вниз, на пустой край лежанки.

— Говорят, повезло, — сказал он. — Жить буду. Нога… — он замолчал и сглотнул, подбирая слово, — лишняя была, наверное.

Я не стал изображать радостный оптимизм.

— Страшно? — спросил прямо.

Он сжал пальцы в кулак поверх одеяла.

— Я боюсь, что меня оставят тут, — выговорил он наконец. — Скажут: сиди, сторожи стены. А я хотел в отряд не для этого.

— Пока ты дышишь — ты в отряде, — сказал я. — А если кто-то захочет сделать из тебя стражника на стене, то ему сначала придётся поговорить со мной.

Он моргнул, будто не сразу поверил.

— А нога? — спросил он. — Вы правда верите, что можно… что-то придумать?

— Я видел таких, кто на деревянных ногах бегал быстрее двуногих, — соврал я. — Вот поправишься — и сделаем из тебя отличного бегуна. В крайнем случае придумаем другое занятие. Можно руководить обозом, заниматься снабжением. Много навоюют стрелки, если у них не будет еды? Вот то-то же…

Он медленно выдохнул.

— Тогда я не буду отчаиваться. Обещаю, — тихо сказал он.

— Вот этим и займись, — ответил я и тоже похлопал его по плечу. — Всё остальное — потом.

Ещё один наш разведчик, Оруэл, сидел недалеко, почти прямо, прислонившись спиной к стене. Правая рука в лубке до плеча, пальцы выглядывают наружу, опухшие — «сардельки». На коленях лежит миска с той же жидкой кашей, ложка пляшет в его левой руке.

— Осторожно, господин Эригон, — предупредил он, заметив меня. — Тут ложка какая-то