Рассказы 14. Потёмки - Владимир Чернявский

– Все зерно наше вобрал, что в поле пихали, и прилез, чтобы изгаляться! Бери икону, шурин, а я – топор. Враз злой дух изгоним.

Мать крестилась, шептала, полулежа брала пальцами воду из оловянной чашки, брызгала, куда достанет. Но бес только облизывался и скакал с плеча на плечо.

– И то верно. – Отец встал. – Корову нашу свел, паршивец. Задурил Петюне голову и за собой поволок… Ничего, отмолим сынка.

– Отмолим. – Дядька Гаврик снял икону и сунул в руки отцу.

Петюня увидел, что лик на иконе замазан копотью. То ли бес испачкал, то ли икона всегда была адописной, и до страшных дней того никто не замечал.

– Ошалели? – тихо проговорил он, скинув одеяло. – Станет исчадие нас зиму всю крупой кормить?

– Нишкни! – Дядька показал топор. – Либо с нами давай, либо губу закуси и сиди с бабами, пока башка промеж ух цела!

– Недоброе время, – пробурчал отец, икая от бесовских слов, что лезли изо рта гнилью, – как придет – крутись, стой на своем. Надо мякиш жевать пополам с родычами – жуй. Надо мяса – сдирай хоть с живого, хоть с мертвого.

Дядька Гаврик взял ветошь, бросил на лицо Ржану и махом уселся на впалую грудь.

– Да что ж ты творишь, ирод?! – возмутилась мать. – Вытащи из комнаты и там руби, раз черное сердце твое без того не угомонится! Руби. Но чтоб весной ноги твоей в доме не было, поганец!

– И то верно, – согласился отец, держа над головой измаранную икону, – там рубить сподручнее.

Хмыкнув, Гаврик сграбастал мальчишку и потащил в предбанник.

Послышался хруст. Ни вскрика, ни стона. Но хруст такой, что Петюню от головы до пят морозом проняло. То ли шея хрустела, то ли ребра, то ли сухари мяли, но больше мнилось, что переломился хребет, на котором держались люди в опустелом краю.

Бес вылез тенью в волоковое оконце, кинулся в черноту вьюги. Надулся, разбух, потек над мерзлой пашней и мертвыми деревнями. Куда пополз – о том Петюня не помыслил, потому что хруст не унимался.

Мать неистово молилась, Маковка тихо плакала на печи.

– Гляди, – вошел отец и бросил что-то на пол, – крупа.

Зерна разлетелись, застревая в половицах.

– Нету крови, – орал из предбанника дядька Гаврик, – только крупа. И плоти нет!

Он втащил искромсанное тело, сваленное в корыто. Ржан оказался маленьким, но из каждой раны потоком хлестали злаки. Ни кровинки.

Дядька ухватил руку, вцепился зубами, вырвал клок и прожевал, глядя выпученными глазами в пустоту.

– Хлеб. Как есть хлеб!

И отец, и мать по куску взяли.

Зерна нахлестало по щиколотки и перестало. Дядька Гаврик жрал.

Утро было красным, холодным и молчаливым.

– Отнеси Батовым, – велела мать, глядя на Петюню. – Они нам ужались мяса выдать, а мы не из той кости точены.

Он взял миску с крупой, вышел за дверь и вывалил в сугроб. Слезы замерзали на глазах, мир из-за этого казался хрустальным и хрупким. Чуть тронешь – рассыплется, стает и никогда не будет прежним. И это виделось правильным: чтобы все в лед, в труху, а потом из крошева что-то путное, глядишь, уродится.

Петюня сказал Батовым, куда свели их Рябуху. Сказал, чтобы уходили, иначе бесовы руки и до них доберутся.

– А чертежи? – Серый от голода и печалей Игнат Матвеич едва на ногах держался.

– Новые начертишь.

В родной избе пахло мертвой кашей. Все сидели за столом, только Маковка жалась у скрыни.

– Воротился? – встал дядька Гаврик и поправил пояс. – Пойду-ка опузырюсь по-свежему. Заодно к соседям гляну, справлюсь про здоровье Матвеича.

От него разило похотью.

Алька, осоловело вздыхая, прянула на лежку и сладко простонала, будто кто ее ласкал втихую.

Петюня сел на скрыню и обхватил сестру за костлявые плечи.

– Сбегим?

– Сбегим.

Слышалось чавканье, грохот оловянных ложек по круглым, дутым бокам чугунка. Рыжки и почесывания. Резко вырвавшийся звук дробью дал в лавку.

– Ох, – отец сморщился, – едва кишку не вывалил.

– Много каши мнешь. – Мать мазнула его по впалой щеке пальцами. – Брюхо бузит. Охолонь чуть. У котелка ног нет, никуда со стола не денется.

Отец хмыкнул, потянул ложку в рот и снова дал так, что эхо по избе заметалось.

– Ай! Мать твою по лбу…

Он упал на колени, ухватился за срам и заорал. Ему вторили Алька и мать. Молодуха раскинула ноги, бесстыже показав полные икры, а мать раскачивалась на лавке.

Вой сменился шелестом и треском.

Портки на отце лопнули, из дупы полезла пшеница. Кожа вздыбилась, лопалась звонко, давая волю росткам. Мать колосилась рядом. У Альки из-под подола тянула головы рожь.

В избу ввалился дядька Гаврик. Из лопнувших глаз торчали ростки. Лезли из ноздрей, ушей и потом поперли изо рта и кожи.

Дом стал горячим, будто наполнился солнцем.

Маковка до крови впилась в руку Петюне, от страха лишь попискивала да смотрела, как родит изба хлеб. Из половиц, из-под печи.

– Ох, – простонала сестрица.

– Неужто?! – Петюня подавился словами.

– Всего с кулачок, – жалобно ответила Маковка, размазывая слезы вокруг красивых испуганных глазок, – так пахло…

Он протянул руку и коснулся ее свалявшихся локонов. Они распустились, будто мытые душистым мылом, зазолотились. В прядках сверкали зерна.

Маковка качнула головой, зерна сыпанулись по плечам.

– Хлебная голова. – Петюня прижал сестру к груди, полный решимости не отдать даже смерти.

Слово беса, которое ни крестом, ни топором не прогонишь, развеялось, вернулось в пасть лукавому и там застряло хлебным мякишем.

Дом горел, сверкал солнцем и злачным золотом. Обещал весну, новые всходы на оживших полях. Такие жирные всходы, что даже с суходолов потянутся люди, чтобы пахать, сеять, закладывать мельницы и набивать амбары зерном и хлебом, каких еще не видывала вспоенная горем и слезами земля.

Олег Савощик

Черный человек

За такие деньги коктейль должен быть повкуснее. Морщусь от горечи во рту и ставлю стакан на место.

Полумрак зала едва вмещает двадцать человек. На полках лежат игровые приставки, на стенах висят огромные плазмы. Сейчас по ним беззвучно крутят ролики с красивой жизнью: солнечные пляжи, белоснежные яхты и танцующие девочки в купальниках.

Вечерами здесь собирается «полабать в плейстейшн» и покурить кальян золотая молодежь, но днем по будням, дважды в неделю, помещение занимают студенты, которые даже не могут позволить себе выпивку из бара, как и престарелые франты в потертых пиджаках да прочая недобитая интеллигенция.

«Поэтический круг» – так они себя называют. Выходят из-за столов