Рассказы 14. Потёмки - Владимир Чернявский

Мок, мерз, трясся голодный Петюня под кожушком. Страхом не согреешься, брюхо не набьешь. А ночью его только страхом и потчевали.

Выкатила из тумана телега. Скрипела, стонала досками трухлявыми. Петюня привстал, протер рукавом зенки. Не приснилось. И вправду телега.

В сбруе – четверо голопятых. У одного широкий, золотом шитый пояс, за который пистолет заткнут. Остальные в чем мать родила, красные от лобызаний батога. Правил телегой кривоногий цыган.

Возница бросил поводья, свистнул, гаркнул, снял шляпу. Из-под облака курчавых волос выглянули серебряные рога. Не врала молва – бес.

Свисту ответили воем, рыком и рокотом. Из темноты потянулась лють такая, что Петюня насилу в штаны не наделал.

Висельник с петлей на шее. Крылатая собака с человечьей мордой. Мерзость в цепях ржавых. Жирная баба, сидящая на плечах черного карла с зашитым ртом. Все собрались у бугорка, который Петюня насыпал.

Цыган свистнул снова, махнул батогом. Баба соскочила с черномордого, задрала подол и уселась над пашней.

– Золото, золото бежит! – крикнул кучер.

Ему ответили хохотом, свистом и клацаньем зубов.

Потом все, будто в дурном хороводе, принялись скакать по отравленной бороне, сморкаясь и харкая. Пополз над полем смрад, закипела бурой пеной земля, вспучилась.

Петюня от страха взвыл, дал деру.

Влетел за ограду, запер ворота и до самого утра боялся из скирды кислой соломы показать нос. Слыша шум, летевший со стороны пашни, неряшливо молился.

Утром ел холодное варево, мрачно смотрел на красный угол, словно искал там ответы. Не найдя, покосился на Маковку.

– Видал? – В больших зеленых глазах сестры застыло любопытство.

– Видал.

– И что?

– А ничего.

– Так зачем на пашню ходишь? – удивилась Маковка.

– Прогнать хотел поганых, – стыдливо ответил Петюня. – А куда супротив бесов – да с ломиком переть? Вот будь у меня обрез Митькин…

Ни обреза, ни самого Митрия не было дома без малого год.

Ушел старший, ища лучшей доли. Оставил жену, в лоно которой так и не смог заронить семя новой жизни, и ворох обещаний. «Как найду денег и место сытное – приеду за вами или почтой пришлю облигации», – обещал, поправляя латаный армяк. Жена Алька, провожая, утирала шалью нос, давилась слезами и проклятьями.

Написал потом раз, пока еще почта приходила, что прибился к артели какого-то Кумытки Многопалого. Отец окрестил Кумытку лиходеем и исчадием; мать тихо понадеялась, что человек мастеровой, раз пальцев столько, и, даст бог, поможет Митрию найти путь-дорогу.

А уж что там нашел Митька, оставалось только гадать: путь, дорогу, могилу в лопухах или веревку на суку.

– Он бесов видал, – доложила Маковка отцу и дядьке Гаврику, когда те вошли в предбанник и поставили у стены пустые туески.

– Корову выдадим, – пробурчал дядька Гаврик, – за глазастость.

– И вожжей, – добавил отец, – чтоб спал по ночам, а не шалопутничал.

Они уселись за стол, положили на засаленные доски полдюжины луковиц, сморщенный буряк и кус мокрой соли.

– Где взяли? – тут же вскинулась Маковка. – Мамка дядьку точно на мороз кочережкой погонит!

Дядька Гаврик был непутевый. Сеять не мог, от работы отлынивал, маялся водкой и дрался со слобожанами. Пошел в босяки, вернулся домой, а когда маршировали мимо деревни бузилы с серпом и после них такие же бузилы с короной, ушел вслед за теми, кто бил, вешал тех и других.

Через год воротился – в шубе лисьей, в высокой шапке, усатый, как кот. За ним шли двое. Один с рваными ноздрями, второй с пулеметом на веревке. Второго звали Мазница. Он к месту и не к месту кричал «В пихву!» и косил левым глазом. Привезли муки и зерна, овчинку для Маковки. По осени в амбаре задрали юбку Миклухе Батовой и сбежали.

Вернулся Гаврик один, сырой и мятый. Казалось, вытряхнешь из сапог – и душа следом вылетит. Вша на нем так и кишела. Батька для шурина могилу выкопал, но потом с удовольствием зарыл пустую. Вы́ходили беспутного, молоком отпоили, оттерли полынью и вернули в сапоги.

– Лишний рот, – грустно сказал отец.

– Родня, – приняла брата мать, еще видя в нем не лихого человека, а идейного. – На том свете, глядишь, кренделек лишний будет за доброту нашу.

Гаврик повадился ходить по соседским селам, пока те не опустели, таскать со дворов кур, котов и собак. Мать его костерила, прогнать обещала, отец терпел. А однажды и Петюня за ним увязался, вместе куль из чужой избы умыкнули…

– Не вякай, лешачка, – отец покосился на докучливую кровинушку, – из пустого села забрали. Там нынче только крапива, да и та сухая. Кажись, одни мы остались на весь край.

Раньше вокруг было много сел, земля родила, а чуть поодаль полей жирела и пыхтела производством слобода о двух церквях. Даже в голодный год можно было на ссыпки сходить, попросить хлеба или зерна, кто сколько подаст. Но как бесы пришли – сгинуло все. Вначале в верховьях, где земля жирнее, потом слободу огонь слизнул, а уж затем и до их деревни докатилось. Поговаривали, что на суходолах еще держались хутора, но идти туда в зиму и безлошадными – да проще топором зарубиться.

– Бывало и хуже, – говорил отец, нацеживая луковой похлебки. – Нас пять братьев было, а уж сестер – пальцев не хватит пересчитать. Снега не было в один год – так все озимые померзли, пашня во льду стояла. Мы хлеб не ели, а жевали по очереди, чтоб, значит, с голоду не околеть. Всю скотину на селе забили… и выжили. Никто о тех летах вспоминать не любит.

Их было шестеро за столом. Батовых, живущих по соседству, к еде не позвали, выказывая обиду. У них корова молоко лить перестала, вот они и сторонились односельчан – как бы на мясо не зарезали Рябуху.

Ели похлебку все, кроме Петюни. Ртов много, а его – потерпит.

Когда ночь набросала теней по двору, он выбрался за ограду. В кармане нащупал луковицу – не иначе, Маковка заметила, что он еду только глазами хлебает, и подсунула, дьяволица.

На ходу цапнул луковицу зубами. Отдавало прелью, но сок так и бежал по губам.

Петюня наказывал себя за то, что утащил куль. А ну как на смерть обрекли кого? Отмолить, может, любой грех под силу, а жить с таким на душе было тяжко. Святые терзались – вот теперь и он чуток…

Устроил лежку в другой стороне – чтобы бесы не нашли по старой памяти. Но этой ночью было тепло: от земли, как от воспаленной раны, веяло жаром. Над пашней крепла тишина. Петюня