Рассказы 14. Потёмки - Владимир Чернявский

Разбуженный солнышком, подхватился, принялся спросонья глазами шарить, ища крылатых баб и сисястого цыгана.

По бороне, растерянно оглядываясь, шел чернявый мальчишка. Длинная рубаха веревкой прихвачена. Босой, мелкая кость.

– Тьфу, – выругался Петюня, – принесла же судьбина!

Он встал, отряхнул сор и вышел навстречу бродяге.

– Слобожанин? – Сунул по-лихому пальцы за пояс. Мол, гляди, у тебя веревка, а у меня пряжка начищена, сверкает, как кошачья жопа в ночи.

– Нет. – Глаза у мальчишки были глупыми, но без страха.

– А откель?

Зайда махнул в сторону леса. За ним, насколько помнил Петюня, стояла Кудрявая, та самая деревушка, откуда они умыкнули с дядькой куль.

– Босяк?

– Нет.

– Вор?

– Да кто ж признается…

– А чего один?

– Сирота. Жил у тетки, пока ее не объели, – проговорил он не столько грустно, сколько весело. – Вот и послала побираться. Я в слободу – там угли. Обратно – дом пустой. И пошел куда глаза глядят.

Петюню словно морозом обтерло. Уж не он ли едок тот самый, что тетку обжал?

– Давай так, – произнес, когда решение назрело, – я тебя до вечера в скирде спрячу. И к матери пойду. Она добрая, примет. А уж если мать примет, то ни батька, ни дядька Гаврик поперек не скажут. Годится? Тебя как звать?

– Ржан.

– Ох и назвали. Будто конь бзднул… Короче, Ржан, дуй за мной. Попробуем тебя пристроить.

Батя наказывал гнать попрошаек. Самим жрать нечего, а бог с неба каши не насыплет. Но чуял Петюня свою вину. Может, и не перед Ржаном, больно уж он чистенький для побирушки, а будто перед всеми, кто голодал той осенью. Словно у каждого по кулю взял. И светлее стало в темени, когда к матери просить пошел.

– Один? – вздохнула мать.

– Один. Совсем. Мелкий, как комарик, и жрать будет так же.

– Не кровь, даст бог, – вздохнула она. – Ну, веди своего Ржана. Поглядим.

Батя и дядя Гаврик шумно мыслили о том, не перебраться ли на зиму на огарки слободы. Поискать хлеба, соли, сахара и керосину. А чуть снег сойдет, дорога усядет – рвануть на суходолы к хуторам…

Прокрасться мимо мужиков было проще простого.

– Кланяйся, ну! – Петюня толкнул голытьбу в пояс.

– Не запряг – не понукай. – Мать подошла к мальчишке, отерла подолом пыльную от соломы морду.

– Добро в дом, – сказал Ржан.

Он протянул мешочек, туго набитый чистой крупой.

Вечером на столе была каша. Крупная, вкусная, будто на масле.

– Бабье сердце, – выдохнул отец.

– Не переломимся, – ответила мать.

Первыми по каше, как веслами по дымящейся реке, прошлись родители.

– Вот крупу сожрем – а потом что? – Дядя Гаврик решил поддержать старшего мужика.

– Тебя в плуг запряжем и боронить отправим. – Мать, коли упиралась, ее ни словом, ни паровозом не сдвинешь. – Будет Альке сын, а Маковке муж.

Алька потупила глаза, безрадостно наворачивая кашу за подозрительно пухлые в такой голод щеки. Ей что муж, что сын, что лысый черт – ни до кого дела не было.

– Сиротку принять – дело богоугодно, – продолжала окорачивать мужиков мать, – глядишь, и прощение всем будет!

Петюне сделалось неловко за такую благодушную корысть. Он дождался, пока их пустят к еде, втихую вытряс из котелка остатки каши и понес Батовым. От миски пахло пригаринкой и почему-то салом.

В сенях было жарко, со двора несло коровой.

Раньше старый Игнат хлебосольничал, держал ворота нараспашку, клал на скатерть хлеб и ставил крынку кисляка, если вдруг пожалует незваный гость. Горести долбанули Батовых так, что треск до сих пор не утих – в обветшалых стенах, покосившейся крыше, скрипящих половицах. Три сына сгинуло в стычках с пришлыми. Бузилы кровью не унялись, увели лошадей и двух коров. Жена от печалей слегла и уже не поднялась. Только спрашивала паклю в стенах, почто у душегубов руки не отсохнут – живых людей пороть штыками. А дружки Гавриковы попортили Миклуху. У той пузо надуло, ребенок полез недоношенным и задохся в пуповине. Насилу выходили роженицу парной говядиной и травами.

В сумерках избы жила печаль, и где-то по уголкам ютились люди.

– Игнат Матвеич! – позвал Петюня.

– Входь.

Старик сидел у коптилки и углем чертил по старым листам. Миклуха спала на полатях, две младшие дочки давили боками печь.

– Вот каша.

Старик скосил глаз, хмыкнул.

– Чьи карманы вывернули?

– Сиротку приняли. – Петюня помял шапку, чувствуя, как душит его здешняя тоска. – Он крупы принес.

– Добро.

Греясь чужим словом, Петюня проспал до утра.

С рассветом выяснилось, что яровые попрели, и в амбарах теперь только тлен и плесень.

Костеря бесов, отец и дядька Гаврик снова пошли в лес. Принесли желудей, но все оказались червивыми. Долго ссорились мужики, махали кулаками, пока мать не разогнала их по двору ухватом.

Когда собрались решать, кому идти на сожженную слободу, обнаружился на столе мешочек крупы.

– Кто? – спросил отец.

– Он! – Маковка указала на Ржана.

– Припрятал по пути, – скромно ответил приемыш. – А на слободу не ходите, там только зола осталась.

На вечер снова была каша.

И на следующий. А еще через неделю – хлеб.

Так тянули до первого снега.

Зима выстудила село, бросалась то градом, то снегом, гоняла ветры по полям, мазала по небу хмарь.

Днем теперь ходили по дрова, сохраняя поленницу и готовясь к самому лютому времени. Вечером ели кашу или ржаной хлеб. Пусть и едва хватало насытиться, но пока жили. Петюня втихую носил Батовым остатки.

Дядька Гаврик уличал приемыша в «алхымиях» или еще какой гадости, но мать и отец цыкали на родича, грозили прогнать голозадого на пустующие выселки: хвосты крысам крутить.

Однажды Петюня потащил Ржана к ограде. Малец только худел, хотя ел наравне со всеми. Легкий и ловкий, оседлал забор вслед за названым братом.

– Утром сунул щепот в мерзлую. – Петюня кивнул на снулое поле.

Он кутался в отцовский тулуп, а Ржан бултыхался в большом мамкином кожухе.

При луне поле светилось белым. Лишь в отдалении чернел кусок земли, потревоженной Петюниной лопатой. К этой прогалине ковылял медведь. На медведе топорщился драный красный армяк, а поверх спины сидела девка с распущенными волосами. Голая грудь призывно колыхалась в морозном воздухе.

– Бесы, – прошептал Петюня. – Паскудничать будут.

Из медвежьего брюха вывалилось нечто, слепленное из кровавого теста, проволоки и кости. Принялось терзать землю.

– Это не бесы. – Ржан покачал головой.

– Тьфу, чудак. А кто ж? Тетка твоя воротилась?

– Пугало. Бесы по земле не ходят.

Холодало. Снег сыпал мелкий и колючий. Каши с каждым днем становилось меньше и меньше. Едва наедались. Петюня носил соседям по горсти, иногда свое, и с