К нам едет… Ревизор 2 - Валерий Александрович Гуров

Я понимал, что ревизор теперь думает и говорит о людях и их судьбах в той цепочке последствий, которая неизбежно потянется за каждым решением власти.

— Мы можем ошибиться, — не стал отрицать я. — Такое бывает. Но есть вещи, в которых мы явно не ошибаемся, — добавил я и перечислил их. — Документы уничтожаются по ночам. Архив переписывается. Печать городничего используется без контроля, а оригиналы исчезают раньше любой проверки.

— Это ещё можно объяснить… — начал ревизор и сам же остановился, понимая, что просто-напросто ищет оправдание. — Вы правы, Сергей Иванович, вы правы… Ведь сколько людей страдает, не одна Анастасия Григорьевна…

Алексей Михайлович, очевидно, мучительно, но неизбежно приходил к мысли, что бездействие — тоже решение, только хуже любого другого.

Ревизор не искал больше самого спокойного и безопасного пути. Он поднялся из-за окна и подошёл к столу, где лежали бумаги, коснулся их, подвигал, будто окончательно решаясь.

— Значит, начинаем сегодня, — заключил он.

Завтрак прошёл почти безмолвно и занял не больше нескольких минут, хотя хозяин гостиницы, как и вчера, проявил усердие. Нам подали на стол всё, что только нашлось на кухне: тёмный хлеб, ломти холодной телятины, кувшин с молоком и маленький чайник с крепким чаем.

Мы ели и почти не смотрели друг на друга, потому что все необходимое уже было проговорено, а впереди ждала работа, которую нельзя было отложить более ни на час.

Когда тарелки унесли и дверь тихо закрылась, в комнате установилась рабочая тишина. На столе была уже приготовлена чернильница, несколько перьев, аккуратная стопка гербовой бумаги с тиснением и папки с материалами ревизии.

Алексей Михайлович сел за стол и долго смотрел на чистый лист, не касаясь пера. Он уже отправлял общий запрос, а теперь следовало конкретизировать его, сделать его более точечным.

Система умеет жить и под ревизией, если та идёт по обычному маршруту и превращается в привычную обязанность, такую же, как отчёты или переписка. Опасность возникала тогда, когда проверка переставал быть общей, а била по конкретным больным местам.

Осознавая, что он теперь, словно боец на ринге, наносит удар, Алексей Михайлович, наконец, взял перо, смахнул с него лишнюю каплю чернил и склонился над бумагой с гербовым тиснением. Строки ложились ровно, и Алексей Михайлович писал не отвлекаясь. Выразил всё так, что в запросе не было и намёка на наши подозрения, только выверенная канцелярская вежливость, которой учили каждого чиновника с первых лет службы.

Наконец, пора было перейти к следующему пункту. Перо на мгновение зависло над бумагой, а затем Алексей Михайлович вывел аккуратными буквами: ведомости ремонта моста…

Далее — запросы отчётов городской лавки и ведомости закупки лекарств для больницы.

Закончив, Алексей Михайлович поставил точку и отложил перо. Ревизор взял лист обеими руками и перечитал написанное один раз, затем второй, потом третий. Я видел, как его взгляд скользит по строкам, проверяя каждую формулировку.

— Безупречно со стороны служебной логики, — заверил он. — Ни одного обвинения. Только просьба предоставить сведения. Самое большее, что они тут могут увидеть — чрезмерное усердие.

Наконец, Алексей Михайлович снова взял перо. Чернила на кончике пера собрались тяжёлой каплей и едва заметно дрогнули. Ревизор выправил это и вывел подпись, аккуратную и чёткую.

Я взял со стола подписанный запрос, осторожно, чтобы не смазать ещё влажные чернила, и отложил его в сторону, как вещь уже готовую и не требующую внимания.

— Прекрасно, Алексей Михайлович, но этого мало.

— Как же так? — нахмурился он.

— На эту бумагу ответят формально, пуская в ход привычное оружие: затягивая сроки, перегружая бумагами и прячась за инструкциями и формулировками.

Лютов немного поник, но я продолжил:

— Да, система — это крепость. Но всё меняется, когда появляются жалобы жителей.

— Жалобы… — повторил Алексей Михайлович.

— Да, самое время начать расшатывать стулья, на которых сидят гласный и глава. Жалобы не позволят им действовать вдумчиво. Нам пора, — сказал я, поднимаясь. — Увы, но жалобы в России сами себя не напишут.

Алексей Михайлович, явно недоумевая, всё же не спорил. Доверился мне и лишь молча надел мундир и поправил воротник.

— Пойдемте, Сергей Иванович.

Мы вышли из гостиницы. Улица только просыпалась, из редких дворов тянуло дымом печей, а по дороге медленно волоклась телега с сеном. Люди шли, не поднимая глаз.

— Жалоба должна быть очевидной, — сказал я, не глядя на ревизора. — Такой, которую уже не спрячешь.

Алексей Михайлович шёл рядом, придерживая перчатки в руке, и слушал внимательно.

— Очевидной? — переспросил он.

— Такой, которую невозможно игнорировать и объяснить одними лишь хитрыми формулировками, — ответил я.

— Поэтому мы идём к мосту? Я правильно понимаю?

— Правильно, Алексей Михайлович, — подтвердил я его догадку.

Мост был виден издалека, и как и всегда, сначала выглядел вполне прилично: свежие доски настила, светлые перила, аккуратные подпорки. Если смотреть издали, можно было бы поверить отчётам о недавнем ремонте.

Но чем ближе мы подходили, тем быстрее исчезала эта аккуратность. Я намеренно замедлил шаг и остановился у края настила. Доски под ногами сразу отозвались глухим скрипом, который нельзя было спутать ни с чем. Я почувствовал, как одна из них едва заметно подалась под весом, и остановился, чтобы посмотреть внимательнее.

Светлое дерево оказалось потемневшим у краёв, в трещинах уже собиралась влага, а между досками виднелась вода. Перила выглядели крепкими лишь на первый взгляд: в нескольких местах они заметно шатались, и когда ревизор опёрся на них ладонью, дерево едва слышно скрипнуло.

Алексей Михайлович ничего не сказал, но я заметил, как он убрал руку. Та самая пробоина, в которую мы не так давно угодили на повозке, была аккуратно спрятана, и снаружи могло показаться, что всё и вправду починено, цело.

В этот момент позади нас раздался скрип колёс, и мы обернулись. Крестьянская телега остановилась у въезда на мост, и возница не спешил двигаться дальше. Мужик, вздохнув, слез на землю, взял поводья покрепче и осторожно подвёл лошадь к настилу. Колёса медленно коснулись досок, и он задержал телегу, слушая, как мост отзывается на вес.

Ревизор хмуро смотрел на крестьянина и молчал.

Когда телега всё же тронулась вперёд, я сделал несколько шагов по мосту и остановился у середины, будто просто любуясь рекой. От водной глади тянуло влагой.

— Славный мост, — сказал я, оборачиваясь к вознице, словно случайный прохожий, которому просто захотелось завести разговор. — Вот господину ревизору показываю сие. Давно ли починили?

Крестьянин придержал лошадь и посмотрел на нас с осторожным интересом, ещё