К нам едет… Ревизор 2 - Валерий Александрович Гуров

Поэтому, чувствуя, что молчание затягивается, торопясь, добавил, что никаких жалоб ни у кого нет.

— Нет, значит, — сказал Алексей Михайлович и переглянулся со мной.

— Полагаю, что подробности нам следует уточнить в частном порядке, господин ревизор? — подсказал я ему.

— Да-да, в частном порядке, могу ли я просить у вас об этом? — уточнил ревизор.

— Что же, если это необходимо. Пройдемте ко мне, — пригласил доктор ревизора, делая вид, что всё это не слишком ему интересно и только отвлекает.

Моего присутствия в кабинете доктора, судя по всему, не предполагалось, но Алексей Михайлович настоял — приостановился и дал понять, что мы идём туда вдвоем.

Мы зашли в обшарпанный кабинетик.

— Дело в том, — начал ревизор, как только дверь за нами закрылась. — Что люди в вашей больнице жалуются на отсутствие лекарств. И многие, скажу сразу, изъявили желание направить общую жалобу.

Конечно, о жалобе пока не было никакой речи, но начал ревизор правильно.

— Жалобу? — переспросил доктор, приподняв бровь.

— Обращение, — поправил я. — С изложением фактов. И на вашем месте я бы присоединился к этому обращению вместе с другим персоналом. Факты отсутствия лекарств налицо, и такое обращение могло бы опередить проверочную ведомость, которую господин ревизор, вне всякого сомнения составит, выявив нарушения.

— Несомненно, — подтвердил Алексей Михайлович.

Да, я блефовал, причем на тоненького, оказывая, как сказали бы в 21-м веке, психологическое давление на доктора. Но если называть вещи своими именами — сейчас я попросту предлагал этому мужчине выгодную сделку. Он признает наличие проблемы, даже не столько признает, а по собственной инициативе высветит её ещё до проверки. И тем самым избежит ответственности…

Доктор смотрел на меня расширившимися глазами. Ему уже было всё понятно, но слишком страшно.

— Вы понимаете ли, против кого это будет обращение? — растерянно прошептал он.

— Против администрации уезда, — кивнул я, не став делать из этого никакого секрета.

— Я… могу говорить прямо, господа? — спросил доктор внезапно севшим голосом.

— Все сказанное вами останется в этом кабинете, если вы не пожелаете обратного, — заверил Алексей Михайлович.

Доктор вздохнул, не решаясь заговорить сразу. Он подошел к своему столу, налил себе воды в стакан из графина и выпил одним глотком.

— Нам здесь работать, — сказал он, обретя голос. — Людей лечить, мы не чиновники.

— Именно поэтому вам и нужно говорить, — заявил я. — Речь сейчас не о чиновниках, не о каких-то там неверных бумагах, а именно что о больных, которые сидят здесь и ждут лекарств, которых нет. И если вы будете заниматься подлогом и прикрывать чиновников далее, то должны понять: вы делаете это за счет простых людей. И перед законом будете ответственны именно вы, господин доктор.

— Почему же… — совсем растерялся тот.

Кажется, наобещали ему другого.

— Потому что при вашей позиции к ним не может быть совершенно никаких вопросов — вы ведь заверяете, что с поставкой лекарств никаких проблем нет? — глядя прямо на него, пояснил я. — А они скажут, что как же так, проблемы-то, оказывается, есть — а это вы всё скрывали. Если вам людей не жалко, то, возможно, вы пожалеете себя и своих близких?

Доктор покраснел, побледнел и, наконец, кивнул. Мы заняли стол, я развернул бумагу, и перо в моей руке заскрипело по листу.

Когда я закончил, Алексей Михайлович перечитал содержимое обращения. Доктор взял перо и поставил подпись. За ним подошёл фельдшер, потом и остальной персонал. Все они внимательно читали бумагу и кивали: да, регулярная нехватка, да, нам нечем лечить людей. И ставили подпись, а кто-то даже и улыбался при этом, словно этот лист, постепенно заполнявшийся подписями — уже победа, уже луч солнца.

И медицинский персонал, и обычный пациент прекрасно осознавал, что хуже точно не будет, а вот лучше — лучше может стать.

После больницы, убрав лист в папку, а папку — под сюртук, я нарочно свернул не к гостинице, как ожидал Алексей Михайлович, а в сторону рынка. Рынок — это и есть город. Я понимал, что если заговорит торговля, значит, заговорит весь уезд.

— Куда мы идём? — спросил ревизор, ускоряя шаг, чтобы не отставать.

— Смотреть, как живут люди, — ответил я, заходя в широкий проход под вывесками. — На рынок идем, Алексей Михайлович.

Улица полнилась гулом голосов, скрипом телег и запахами, которые невозможно было спутать ни с чем. После сырости больничных коридоров рынок показался почти оглушительным, словно город вдруг решил показать своё настоящее лицо.

Ряды лавок тянулись вдоль площади, над прилавками поскрипывали на цепях или гвоздях вывески с потемневшими буквами, а между ними двигалась толпа, в которой смешивались крестьяне, мещане, солдаты в шинелях и купцы в длинных сюртуках. Тут и там спорили о цене и торговались так громко, будто торговля была разновидностью состязания.

Я замедлил шаг и остановился под одной из вывесок. Прилавок был завален мешками, бочками и корзинами, а приказчик — молодой, но уже раздражённый тягостями этой жизни, быстро отвешивал товар, почти не поднимая глаз на покупателей.

— Не будем спешить, — сказал я ревизору. — Сначала посмотрим.

Он кивнул, и мы стали чуть поодаль, словно обычные прохожие. Наблюдать оказалось несложно, тем более после моего недавнего визита в лавку возле гостиницы, я уже знал, на что обратить самое пристальное внимание.

Сцена, как оказалось, разыгрывалась и здесь почти без изменений, словно хорошо отрепетированный фокус. Покупатель платил и получал товар, но в отличие от той лавки, где мне доводилось бывать ранее, клиент на рынке оказался не так прост. Кто-то, купив товар, нет-нет, а останавливался, возвращался и начинал спорить.

— Вы точно взвесили? — спрашивала женщина, покачивая только что свернутым кулём.

— Точно, матушка, — отвечал приказчик, не скрывая раздражения.

— А отчего ж тогда легче кажется?

— Оттого, что вы сомневаетесь.

Женщина вздыхала и уходила, не решаясь продолжать спор. За ней подходил другой покупатель, затем третий, и каждый раз разговор начинался одинаково и заканчивался тем же.

Да, здесь, в отличие от лавки Пахомова, народ был понаглее и порой лез на рожон, вот только доказать всё равно ничего не мог.

Первый настоящий конфликт вспыхнул неожиданно. Пожилой мужчина в поношенном кафтане подошел к прилавку и натугой и раздражением шмякнул на него мешок муки, который приволок с собой. Сказал громко, так, что его услышали сразу несколько человек:

— А ну перевесь!

Приказчик поднял на него усталый взгляд.

— Я уже взвесил.

— Перевесь, говорю, — повторил старик, упираясь ладонью в мешок. — Не первый раз беру и знаю, сколько должно быть. А домой пришел, взвесил