Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

так, словно он был «боярином, которого собираются сослать в Сибирь». Все это нам потом рассказал один из перебежчиков. От него Кутузов, а следом и я, узнали о встрече двух сторон. Из-за желания показать свое пренебрежение «корсиканцу» Долгоруков не увидал во французском лагере ничего, кроме «робости и уныния» — так он доложил государю.

— Наш успех несомненен. Стоит только идти вперед, и Бонапартий отступит, так же как от Вишау, — захлебываясь от удовольствия, рассказывал Долгоруков улыбающемуся Александру.

Штаб офицеров, наоборот, уговаривали Александра не давать боя.

— Если мы отступим, Бонапарт примет нас за трусов! — горячо возражал Долгоруков.

— Лучше умереть, чем прослыть трусом, — согласился с ним император. И на все доводы отвечал: — Это дело генералов, а не гражданских сановников!

Предусмотрительный, опытный и осторожный Михаил Илларионович просил отделить австрийские войска от русских. Заявлял:

— Австрийцы подавлены неудачным началом действий, ваше величество. Помилуй бог, их войска только внесут неуверенность в русские ряды. Не угодно ли отходить к Карпатам?

— Вы говорите вздор! — нагло бросил в лицо вспыльчивый и глупый князь Константин Павлович.

Сам Александр не пожелал даже ответить Кутузову. Он твердо решил наступать, поручив австрийскому полковнику Вейротеру составить диспозицию к бою.

Оба императора — Александр и Франц, еще менее понимавший в военном деле, чем Александр, — утвердили диспозицию, которая массой названий селений, озер и рек больше напоминала перечень, чем план будущего сражения. Молодые советники императора Александра ликовали — их мнение восторжествовало.

Судьба Наполеона, казалось, была предрешена.

Глава 5

Но это только казалось…

В эту ночь Александру не спалось: все хотелось поскорее насладиться победой. И он, и его главный советчик Долгоруков боялись одного: как бы Наполеон не удрал, пользуясь темнотой зимней ночи. С вечера Долгоруков сам объезжал посты, велев наблюдать за французами, а если они начнут отступать, то следить, по какой дороге пойдут, чтобы нагнать неприятеля.

Второй ярый сторонник наступления — генерал Аракчеев, прибывший из столицы — начал нервничать. Чем ближе становилась роковая минута боя, тем он чувствовал себя неспокойнее. Александр желал предоставить своему любимцу возможность разделить с ним славу победы, хотел поручить ему одну из колонн, но слабый духом Аракчеев отказался.

— Не выношу вида крови, ваше величество.

Очевидно, забыл, как в Гатчине и Петергофе прогонял сквозь строй солдат, в злости сам вырывая у них усы. Та кровь не производила на Аракчеева никакого впечатления. Об этом знали все, в том числе и я в образе Довлатова.

Александр проснулся до света. Все окутывал густой туман. Выбритый, одетый в парадный мундир, он казался себе безмерно красивым, уже осененным лавровым венком победителя. В сопровождении нарядной, напыщенной свиты государь поехал к Кутузову. Его злил этот упрямый командующий. Император подъехал с пышной свитой к пригорку. Но генерала там не было.

— И чего он там спит? — раздраженно обернулся к свите Александр, не желая считаться с тем, что Кутузову не двадцать восемь лет, а шестьдесят. Он не знал, что командующий только два часа тому назад лег спать.

— Разбудить! Или я не отец всей России?

Михаил Илларионович тотчас же явился по приказу императора. Тот захотел проехать с командующим вдоль расположения русских войск. Мне было видно, как они подъехали к ближайшей бригаде генерала Берга. Тот со своим штабом грелся у костра.

— Твои ружья заряжены? — спросил император.

— Никак нет, ваше величество.

— Зарядить! Солдаты накормлены?

— Нет провианта, ваше величество.

— Накормить! Раненых много?

— Две сотни, ваше величество.

— Перевязать! Орудия чищены?

— Устанавливаем, ваше величество.

— Почистить!

Он внутренне любовался собой: смотрите, вот какой полководец!

А старый Кутузов, сутулясь, сидел на коне и смотрел как-то не очень уверенно, не очень весело.

— Ну, как полагаете, Михаил Илларионович, дело пойдет хорошо? — бодро спросил император.

— Кто может сомневаться в победе под предводительством вашего величества, — ответил Михаил Илларионович.

Я прекрасно понимал состояние духа своего хозяина. Он ответил, как старый дипломат, привычной придворной льстивой фразой, в которой не заключалось ничего, кроме иронии.

Александр не переносил, когда кто-нибудь угадывал его слабость. В нем уживался хитрый и двуличный человек. Поэтому на всякий случай поспешил обеспечить себе отговорку:

— Нет, нет, командуете вы. Я здесь простой зритель!

Театрально замахал обеими руками, будто отказываясь, и поспешил дальше. Кутузову оставалось только вежливо поклониться.

— Хорошенькое дело, — тихо поделился он с Иваном Ильичем. — Я должен командовать боем, которого, видит бог, не хотел предпринимать.

И последовал за императором. А я заранее знал: хотя государь затеял это сражение против желания Кутузова, но, в случае неудачи, свалит, как всегда, всю вину на него.

* * *

На следующее утро император не появился. Его свита молчала, будто их хозяин провалился сквозь землю. По лагерю пошел слух: Александр Павлович уехал на ближайшую мызу. Отдохнуть, так сказать, прийти в себя, в свои мысли.

— Мальчишка, — буркнул Кутузов. — А нас оставил с французами. Ладно. Пусть отдыхает. Он нам не помощник.

На северо-восточном рубеже началась перегруппировка. Багратион отдал приказ готовить укрепления в районе деревни Посориц. Оттуда, по данным разведки, могла начаться следующая атака. Я лично следил за установкой двух моих механизмов: один позволял мгновенно перенаправить батарею, другой мог втрое ускорить разворот лафета в узком овраге.

— Что ты снова изобрел? — подошел полковник Резвой, бросив на конструкцию скептический взгляд.

— Упростил поворотную ось. Без нее мы не смогли бы прикрыть фланг, если ударят от Вишау.

— Стало быть, ты и мыслишь, и чертишь, и под пули лезешь. Начнешь еще приказы за Кутузова подписывать?

Я только рассмеялся. Полковник шутливо толкнул меня в бок. И в тот момент мы увидели снова того незнакомца. Он стоял на краю леса, будто сливаясь с деревьями. Все тот же человек — в сером сюртуке, без знаков различия, с холодным лицом и внимательными глазами. Я не мог понять, почему он казался таким… неуместным . Будто попал сюда не из армии, а с портрета другой эпохи. Ни жестов, ни разговоров, один только взгляд обо всем говорил. Пронзительный, словно записывающий все мои изобретения.

— Видишь его? — спросил Резвой, незаметно указав подбородком.

— Вижу. Вчера видел