Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

в бреду, ведь находясь в теле Довлатова и обладая знаниями двадцатого века, я бы мог полк или роту. Подтолкнуть какое-либо открытие. Сохранить утраченные рукописи. Победить эпидемию, да мало ли что еще, если судить глобально по меркам истории! И неважно, что все события с датами уже случились, что они застыли в веках, как застывает капля воды на морозе. Я мог изменить хотя бы фрагменты!

С такими мыслями я проснулся под утро. Голова шла кругом. Озабоченный Прохор был уже на ногах. Недовольно бурча, склонился, брызгая в лицо холодной водой:

— Метался в бреду ты, барин. Эх, молодежь. Эть ты смотри, так и лихорадка может свалить. Весь горячий ты, Гриша.

Спорить было некогда. Кое-как оделся. Хозяин еще спал, но Прохор уже пошел будить. Солнце едва поднималось с рассветом. Отогнав ночной бред, я выскочил на воздух. Лагерь проснулся. Диспозиция на сегодня была такова: несмотря на то, что четвертая колонна состояла из четырех русских обстрелянных пехотных полков Милорадовича, а австрийские батальоны были составлены из рекрутов, Александр вверил колонны не опытному суворовскому ученику генералу Милорадовичу, а австрийскому Коловрату. Я уже успел мельком с ним повидаться, находясь возле хозяина. Граф Коловрат, конечно, давно выполнил бы предначертания диспозиции — ушел бы с Праценских высот, — но при четвертой колонне находился сам командующий союзными войсками генерал Кутузов. И эта задержка в движении стала результатом его происков. Как ни старался Кутузов под маской полного повиновения императору скрыть свое недовольство, но тот видел: Кутузов не согласен с прекрасной диспозицией Вейротера.

Александр расценивал это как зависть Кутузова.

Терпеть дальше стало невмоготу. Александр подъехал к Кутузову и принудил его очистить Праценские высоты.

Мне было видно с моего места у дверей штаба, как на этот раз не удержался Михаил Илларионович, позволив себе возразить императору. Никто не заметил, как порозовели щеки у Александра от сдерживаемого гнева. Заметил, видимо, только я.

В свите государя открыто возмущались поведением Кутузова, не желавшего оставлять высоты:

— До чего упрямый старик!

— Заважничался.

— Допрежь исполнял всю государеву волю, а тут уперся.

— Выжил из ума!

И тут грянуло взрывом. Если на небесах обитают боги, им заложило уши. Французы скрытно подошли и оказались в двух шагах от союзников по эту сторону прудов. Наполеон не стал дожидаться, когда его обойдут с фланга, а сам перешел в наступление. Плотные массы французской пехоты ударили по центру союзников. Австрийцы смешались, дрогнули, спасаясь бегством. Каждая воинская часть вынуждена была защищаться самостоятельно, а каждый солдат — думать лишь о своем спасении. В суматохе жаркого штыкового боя все смешалось. Сабли сверкали направо налево. В гущу месива врывались новые роты, но их рубили в клочки. Ярость обуяла и нас и французов. Я стрелял из многозарядного пистолета своего образца. Такого оружия еще ни у кого не было: мне удалось изготовить лишь один прототип.

— Получай, французская харя! — орал я в пылу схватки. Хозяин ускакал на коне в расположение второй колонны, и я остался бок о бок с гусарами Ивана Ильича. Тот рубил саблей справа от меня. Его поддерживали гренадеры, а полковник Резвой на коне заколол шпагой французского офицера.

— Непотребно вам, барин, рубиться с плеча, — кричали мне солдаты, сами идя в штыковую атаку.

— Гриша! — вздыбил рядом коня Иван Ильич. — Седлай и скачи во весь дух к командующему! Он где-то на левом фланге, рядом с австрийцами.

— Что передать?

— Пусть присылает Дохтурову подкрепление. Не выдержим натиска, братец. Скачи!

Адъютант Ивана Ильича кинул поводья своего скакуна. Взлетев на седло, я помчался к Кутузову. Кругом громыхало, свистело, гудело. Стоны раненых и крики «ура» смешались в одном сплошном хороводе. Как оказалось позднее, Александр очень скоро растерял всех: меланхоличного императора Франца, свою блестящую свиту, состоявшую из генералов и министров, и свою непреклонную уверенность в победе. Воинственный пыл государя сразу исчез. Он уже не воображал себя Македонским, а торопился назад к Аустерлицу, как самый обыкновенный беглец. Мимо него, что-то крича, промчался без шляпы, с растрепанными буклями и бледным лицом Вейротер. В эти минуты Александр охотнее увидел бы не австрийского генерал-квартирмейстера, а грузного, неспешного, хотя и нелюбимого им Кутузова. Но и тот затерялся в жестоком побоище.

Наши солдаты, заведенные в ловушку, дрались стойко. Александр, увлекаемый бегущими толпами австрийцев, ехал к Аустерлицу. Он был ошеломлен случившимся. Он видел, что ни победы, ни славы уже нет у него. Императорская коляска, теплые вещи, кухня — все исчезло. Приходилось ехать верхом. Беглецы распространяли слухи, не узнавая своего повелителя:

— Все как и допрежь, Петруха. Теперича нам только бег. Государь-то убит.

— А Кутузов, дядя? Убит ли?

— И Кутуз наш убит.

— Ох, матушка-богородица! Куды ж нам податься?

— А ты, Васька, изрядно струхнул?

— Как не струхнуть, дядя? Хранцуз наседает, а Кутуза-батюшки нет.

Никто из солдат не поминал государя. По цепочке передавалась лишь жалость о своем командире.

— Глупцы! — услышал перекличку солдат Резвой. — Жив наш Кутузов. Рубится на другом фланге!

Постепенно паника улеглась. От роты к роте, от батальона к батальону, по устам передали:

— Жив Кутузов!

— Негоже сумятицу наводить, братцы. Командир-то наш, почитай, вскорости к нам и прибудет. А вы все: «убит-убит…»

— Так ты же, дядя, и кричал самый первый…

— Цыц, молокосос! Мушкет бери и топай дальше!

К вечеру, измученный переживаниями и желудком, император кое-как дотащился до деревни. Та была забита обозами, фурами, ранеными и бежавшими с поля боя. Александр решил ехать дальше: гул орудий затихал, но он боялся все-таки, попасть в плен. Накрапывал дождь, дорога превратилась в грязное месиво. Он смог остановиться, где ему с трудом нашли крестьянскую избу. Забрызганный грязью, бледный, сидел за крестьянским столом у огарка свечи, держась за живот. Тут же, в доме пастора, остановился император Франц, и пошел к обер-гофмаршалу Ламберти попросить у него для Александра вина, чтобы тот мог согреться. Но австрийский обер-гофмаршал отказал наотрез, сославшись на то, что у них самих вина очень мало. Тем самым союзники показали свое настоящее лицо.

Все это я узнал позднее, уже через третьи руки. А пока я вновь был рядом со своим господином. После боя мы остановились со штабом в деревне напротив.

* * *

Ольмюц встретил нас хмурым небом, рыхлой грязью улиц и запахом жареного сала. В узких домах с темными ставнями квартировали австрийцы, уставшие, бледные, с наглыми глазами. Мы же, русские, вошли