Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

Я лишь пожал плечами. Изменить ход событий в хронологии истории я не мог. Потому что все это было уже закреплено в веках.

Кто-то окликнул меня:

— Господин адъютант, командир просит вас в лагерь штаба!

Я поспешил к Кутузову. Михаил Илларионович, увидев меня, сказал негромко:

— Пора. Надобно бы сказать Багратиону, чтобы был начеку. Все, что можно было спасти, теперь спасет только он.

Промокнул платком раненый глаз. Поправил повязку. На груди звякнули ордена.

— Скажи, Гриша… ты когда-нибудь знал, что именно начинается с утра? Нет? Не знаешь, голубчик? Вот, и я не знаю. Но знаю другое. Сегодня француз будет мять наши бока до последнего издыхания. Бонапарту нужен бой. Он слишком долго стоял. А значит, устал ждать.

Перевел взгляд на меня. Было в нем и уважение, и тревога.

— Я все еще не знаю, кто ты на самом деле, Гришенька. Сколько служишь со мной, а вот, поди ж ты, никак не могу уразуметь. Не по бумагам, не по происхождению. — Он поднес палец к виску. — Вот тут ты иной. Не как все.

Я хотел ответить, но он не дал.

— Не говори. Ты уже сделал достаточно. Я знаю, что ты скрываешь. Не тайну, нет — слишком благородно для тайны. Знание, вот что ты таишь от меня. Понимание. Машины твои чудные какие-то. Идеи. — Он усмехнулся. — Даже Аракчеев рвался тебя перетянуть, пока государь не охладил его пыла. Глупец. Он думает, что ты его сокровище. А ты, братец, мой. Даже не мой, а всей русской армии.

И добавил, будто в сторону:

— Хорошо бы, чтобы хоть ты остался жив.

Я хотел было сказать, что в этой битве мы все, к счастью, выживем, но к лагерю уже подъехал гонец с запиской от Александра.

Начиналось…

Вдалеке бил одинокий барабан. Где-то по левому флангу ударили сигнальные пушки. Над белым туманом замерцало холодное утреннее солнце — бледное, ослепительное. И я понял, что это уже все. Шаг в пропасть. Весь этот день, это уже не события. Это история.

* * *

Кутузов молча вскрыл записку, пробежал глазами. Вздохнул:

— Приказано наступать по плану Вейротера. Начнут с левого фланга, как и предлагалось. Честь авангарда у Багратиона.

Протянул мне листок.

— Передай Петру Ивановичу, пусть держится. Как сможет. Отступать только по прямому приказу. Пусть отвоюет себе место на поле, если смогут другие проиграть. Тут мы неповинны.

Я взял записку. У палаток уже разворачивали карту, офицеры шептались, спорили, кто куда должен двинуться. Далеко за линией деревьев слышались первые залпы, пока еще одиночные, пробные, иные уже гулкие, затяжные. Французы отвечали.

Сел на коня. Спешил к Багратиону, чья колонна двигалась по направлению к Тельницу. Морозный воздух обжигал лицо. Дороги раскисли от подтаявшего инея, но артиллерия тянулась, скрипя, а солдаты все шли и шли молча, будто знали: впереди их ждет мясорубка.

По истории, как мне помнилось отрывками из школьной программы, еще там — в моем времени — так оно, собственно, и было. Иначе как мясорубкой это нельзя было назвать. Историки потом во всем обвиняли союзников с их бездарными планами. Но мне, здесь, в этом промежутке времени, все казалось иначе. Почему? Да все просто: кроме австрийцев была еще бездарность Александра с его молодой самоуверенностью. В этом плане Суворову было когда-то удобнее воевать — на него не довлело начальство. А Михаил Илларионович был между молотом и наковальней. Сразу два императора висели у него на шее. С одной стороны Франц, безвольный и меланхоличный; с другой наш государь — самодур. А в лоб смотрит третий, тот что с французским флагом.

Когда я нашел Петра Ивановича Багратиона, он был на месте, хмурый, сосредоточенный. Принял записку, кивнул, добавив сухо:

— Будем стоять. Скажи Кутузову — все сделаем, как он просил.

Я уже хотел повернуть коня обратно, когда краем глаза заметил фургон с накрытыми телегами. Мои. Те самые. В одной из них — разобранная осадная катапульта нового образца, в другой — чертежи для дивизионных повозок облегченного типа. Рядом — двое рядовых, сержанты, и младший инженер, что сопровождал меня из Вены. Все доставлено.

Багратион, перехватив мой взгляд, негромко спросил:

— Это они? Твои штучки?

— Да, ваше сиятельство.

— Ладно. Если удастся удержаться, поставим. Если нет — жечь к черту, чтобы Бонапарт не забрал. Понял?

— Так точно.

Ударил по стременам и повернул обратно к штабу. Но уже через минуту движение на фронте приняло иной, зловещий ритм. Взрывы стали глуше, чаще, перекрывая даже крики. Ржание коней сменилось на грохот отдаленной канонады. Пули свистели над дорогой. Где-то впереди заревели барабаны. Французы начали наступление по центру. По нашим позициям.

БА-ААМ! БА-ААММ! — сдетонировали где-то снаряды.

И тут, будто тень проскользнула у обочины дороги. Фигура в шинели, стоявшая среди кустов. Лица не разобрать, но я узнал походку. Один из тех, что следили за мной в Краузене. Он исчез после приказа Александра. А теперь что? Вернулся?

Нет. Я гнал эту мысль. Александр отдал распоряжение. Аракчеев подчинился. Следили ли за мной снова?

Или это был другой?

Пришлось ускорить шаг. Надо было сказать Михаилу Илларионовичу — нет, даже не говорить, а просто быть рядом. Не хватало еще, чтобы в самый разгар боя кто-то тянул свои цепкие пальцы туда, где решается судьба армии.

Пока добирался до ставки под пушечный гул, незнакомец исчез. Утешала лишь мысль, что это был француз, а не из числа аракчеевцев. Как говорили в моем времени: из двух зол надо выбирать меньшее. Над палатками Кутузова стояли офицеры в шинелях, прикрывая карты от снега. Ветер нес запах пороха и прелого сена. У костра сидел Михаил Илларионович, прислонившись к седлу. Глаза полузакрыты. Он слышал, как я подъезжаю, но не повернулся.

— Ну что, как Багратион?

— Стоит, как и просили. Мои телеги тоже на месте, — я присел рядом. — Он сказал: если удержимся — поставим, если нет — сожжем.

Кутузов кивнул, поправил воротник. Долго молчал. Наконец, тихо сказал:

— Сегодня мы проиграем, Григорий.

Я не понял сразу.

— Проиграем?

— Угу… — понюхал табак. — Не сердцем, так разумом. Этот Вейротер глуп, а император еще тот юнец. Француз нас перехитрил. Он не дал нам выбрать поле. Втянул нас в свое. Вниз, к себе, туда, где туман