Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

отец его славились по этой части большими специалистами. В кабинете Геши на стене висела, заключенная в массивную раму, грамота с большой сургучной печатью, пожалованная одному из его предков местным губернатором в знак особого признания похоронных заслуг. Когда Геша по настоянию жены оставил семейное занятие и бросился в пучину художественных промыслов, с ним начали твориться жуткие вещи. Пропал аппетит, руки покрыла экзема, в желудке прописалась язва, а сердце постоянно тревожила тупая боль. С год он терпел, но гены взяли свое — он одновременно развелся, вернулся к покойникам и избавился от болезней. Нельзя сказать, что Геша был черств душой, — напротив, каждого усопшего он провожал в последний путь как родного, искренне сострадая горю безутешных родственников. Но запас сострадания не иссякал, его требовалось расходовать постоянно. Иначе на Гешу наваливалась бессонница — предвестница уже испытанных язвы и гипертонического криза.

В кладбищенские иерархи его вывела новая кадровая политика, связанная с переменами в руководстве ГУБО — городского управления бытового обслуживания. Попросту говоря, прежнее руководство проворовалось и было посажено в полном составе за решетку. Геша, до того бывший начальником подотдела безалкогольных поминок и свадеб в отделе гражданских ритуалов, рьяно включился в работу. Его душа ликовала — и в самых розовых снах он не мечтал о таком полигоне для апробации своих погребальных идей.

Должность директора кладбища обязывала преступать закон, и он преступал, но оставался невинен, как дикарь, слопавший миссионера, потому что очень кушать хотелось. Все прегрешения совершались Гешей исключительно ради любимого дела, без какой-либо личной выгоды. В ГУБО ходили легенды о его бессребреничестве, там не могли уяснить, как на таком месте можно работать таким образом. Одни — их было большинство — видели в Геше выдающегося жулика и копили раздражение, будучи не в состоянии разгадать его хитроумные комбинации, другие — кто знал его получше — тоже копили раздражение и называли Гешу блаженным.

Сидоров, войдя в курс кладбищенской жизни, поначалу пробовал учить его уму-разуму. Но Геша оказался безнадежен, а у Сидорова хватало и других забот.

Отправившись наутро после гибели рыбки в Поганьково, он в глубине души подозревал, что никакой дачи в действительности не существует. Сомнений было бы меньше, знай он о судьбе сауны. Она рассылалась в прах, явив морозу четыре разгоряченные фигуры. Мужчины молча прикрывались портфелями с блестящими застежками, тонконогие девицы не прикрывались и визжали. Позже местные экстрасенсы объявили место, где была сауна, геопатогенной зоной, а ее разрушение объяснили воздействием таинственного теллургического излучения из глубинного тектонического разлома.

Первый встречный указал Сидорову избу, выстроенную за ночь и разрисованную веселым хохломским узором. Скорость строительства никого не удивила. По соседству с хохломой высился особняк с бельведером, возведенный генерал-лейтенантом Коноваловым за 17 часов 45 минут. При этом стройбат, сообразно своим представлениям о законе сохранения масс и предметов, успел развеять по ветру пивной ларек.

Сауна была об одном этаже, потому и дача вышла одноэтажной. В остальном золотая рыбка не обманула, потрудилась на славу. Не дача явилась алчущим глазам Сидорова, а форменный шедевр деревянного зодчества — чистые Кижи! Расписанная снаружи дивными красками, она подсвечивала стылое небо. Крышу венчал охлупень — резной конек. Внутри, в сенях, покоился громадный кованый сундук, заполненный домашней утварью, справа от сундука был вход в жилую комнату, слева — в горницу. В красном углу висели иконы, вдоль стен стояли широкие лавки из мореного дуба. Обогревалась изба настоящей русской печью, по заслонке которой змеилось, сплетаясь в батальную сцену, чугунное литье. Сбоку от печи располагались полати, оттуда пахло овчиной. Пол был деревянный, добротный, а окна затянуты подсиненным бычьим пузырем.

Об электричестве рыбка не позаботилась. Зато на столе лежали документы, удостоверяющие, что строение и участок, на котором оно стоит, является собственностью Сидорова. Они были предъявлены председателю Поганьковского сельсовета, который долго таращился на свою подпись, подтвержденную печатью с «ятями», но, выпив с Сидоровым коньяка, сказал: «Пользуйся, раз хороший человек!»

И Сидоров стал пользоваться. Улучив минутку, он сбегал с работы, забирался на полати и предавался мечтам о временах, когда сбудутся предсказания зеркальца. Благо печка топилась сама собой, и на полатях было тепло и уютно.

Вышло так, что даже новый 1988 год он встретил на даче. Накануне, в ночь на 31 декабря, заявился Иван — принес заказанный ларец. Слово за слово — потек разговор о Красоте Ненаглядной и вообще о любви. Сидоров, истосковавшийся по женской ласке, расчувствовался, когда речь зашла о таком деликатном предмете, и попотчевал Ивана лирикой собственного изготовления.

Иван послушал немного, закручинился и упал на колени. Вскричал:

— Не надо! Не могу терпеть я эти мучения! Отдай иглу, вечным рабом твоим буду!

Убедительно вскричал, проникновенно. Будь игла у Сидорова, он, может быть, и задумался: нужен ему вечный раб или нет. А так — ответил гордо, что не на базаре они, чтобы торговаться. Сжал Иван кулаки, но сдержался-таки и спросил, опустив глаза:

— Что принести, хозяин?

— Что твоя душенька пожелает, — ответил Сидоров.

Больше всего он хотел, чтобы Иван поскорее убрался. Прежнего страха перед психом-царевичем он не испытывал, но и на рожон не рвался. Кулаки у Ивана были, что литровые банки.

На службу Сидоров приехал невыспавшимся, но с ларцом под мышкой. В цеху извлек из ларца условной фразой двух молодцов, определил им фронт работ и подался на дачу. Там влез на полюбившиеся полати и заснул. Когда проснулся, было часов десять вечера, автобусы в город уже не ходили.

Самобранку Сидоров всегда носил с собой - не хотел нарушать режим питания. Так что проблем с закуской к новогоднему столу не было: ради праздника скатерть выдала поросенка с хреном, круг твердокопченой колбасы и рогалики с маком. От себя Сидоров добавил хранящиеся в погребе две бутылки коллекционного анжуйского из подвалов герцога Ришелье, экспроприированные с помощью чудесной ушанки с выставки французских вин.

В полночь он поднял тост за свои будущие успехи, потом еще один — за то же самое и третий — опять же за себя. Анжуйское оказалось дрянь, — видать, герцога здорово надули, но Сидоров все равно наклюкался.

Ничего более примечательного в новогоднюю ночь с ним не случилось.

5. Сотворение мира

После новогодних праздников Калистрати заглянул в бывший коровник и застыл в небывалом изумлении. Он силился что-то сказать, но только хватал ртом воздух, подобно рыбе, выброшенной на берег. Наконец он вышептал слабыми губами:

— Не может быть... Роден, Микеланджело, чудо какое... Помирать не страшно...