Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

Энтузиазм Геши подкреплялся вчерашним прибытием первой партии мрамора из дружественного карьероуправления. Праксители и отдел по борьбе с экономическими преступлениями не совмещались в его сознании в единое целое.

Сидоров расцеловался с Гешей, обошел стол и чокнулся с каждым в отдельности. Круг почета сопровождался тушем на деревянных ложках в исполнении братьев.

— Вынимайте, ребята, поросенка из духовки и сами за стол! — сказал им Сидоров в припадке демократизма.

Чувствовал он себя не хуже, чем Александр Македонский в день официального утверждения его сыном египетского бога Амона. Об одном жалел: когда рассаживались, Виктория оказалась на противоположном конце стола. Виной тому стал Дмитрий Ефимович, пришедший не с женой, а с дочерью, девушкой, по словам главбуха, скромной и невинной, выходящей в свет исключительно в сопровождении родителей. На вид скромной девушке было лет тридцать пять. Дочь главбуха расположилась напротив Сидорова и глядела на него такими глазами, будто узрела в нем последний свой шанс расстаться с тяжким бременем невинности. Пока сбитый с толку Сидоров соображал, как поступить, Храбрюк развлекал Викторию анекдотами. Сидоров ревновал, но не очень: еще принимая приглашение, Храбрюк извинялся, что уйдет пораньше — сегодня он был не соперник.

Пир громоздился горой. Пили за маменьку, воспитавшую такого сына, и память папеньки, автобусного контролера, пили за дружбу и художников с большой буквы, за женщин пили и отдельно за каждого Ларцова. Братья ели за шестерых, успевали следить за духовкой и делать фликфляки и стойки на руках.

В разгар застолья — как раз подали славную рыбу мероу, тушенную в молоке с луком, — пришли Вольтерьянцы. Им удалось-таки сплавить отпрыска родителям Аллочки. Сомлев при появлении любимой, Сидоров поздно заметил, что исчезли Храбрюк с Викторией. Он догнал их на лестнице.

— Не провожай, Саша. Ты помнишь, я предупреждал. Мы тихо, по-английски, — сказал Артем. — Все было очень вкусно. Ананасы такие я только у дяди и пробовал.

— Но...

— И не уговаривай. Рад бы остаться, но не могу. Дела! — продолжал Артем, застегивая пальто на Виктории. — А с женой твоей я поговорю.

— Я не...

— Простит она тебя, простит. Ручаюсь.

— Вас нельзя не простить, Саша! — вставила Виктория.

— Но...

— Будь здоров, старик! — Храбрюк стиснул плечи Сидорова.

Онемевший Сидоров стоял на площадке до тех пор, пока главбуховская дочь не поволокла его обратно к столу. В комнате Калистрати требовал, чтобы опоздавший Вольтерянц выпил штрафную. Жорка вежливо отказывался.

— Не понимаешь ты меня, ох, не понимаешь. Все наши беды от непонимания, — канючил Геша, держа за хрустальные ушки цветочную вазу, наполненную подозрительной смесью. — Никто меня не понимает, и я никого не понимаю. Я сам себя не понимаю, как скотина какая-нибудь. А почему?! Не стало в жизни гармонии — вот почему! А в смерти и подавно не стало... Но вам... Признайтесь, вам начихать на гармонию? По глазам вижу — начихать! Вы не романтик! А, Дмитрий Ефимович?!.

Главбух выронил поросячью лопатку.

— Что?! Я — ничего... Вы директор, и как прикажете...

— О! — ткнул в него пальцем Геша. — Поэт бухгалтерского учета. Леонардо в своем деле. Бенвенуто Челлини! Паоло Трубецкой! Но на гармонию ему... А-а... да что говорить! Выпьем за гармонию!

И вывернул вазу на светлый главбуховский пиджак. Маменька будто ждала этого: пятно еще не растеклось, а она уже густо посыпала его солью. Дочь главбуха не шевельнулась: боялась, должно быть, что удерет Сидоров.

— Нехорошо как-то получилось. Я выпить это хотел, — объяснил Геша.

— Чего уж хорошего, — согласился Дмитрий Ефимович. — Мы, пожалуй, пойдем.

— Папа, я новый год хочу, — взмолилась дочь, придерживая Сидорова двумя пальчиками за рукав.

— Пусть молодые гуляют, праздник как-никак, — поддержала ее маменька Сидорова. — Сашенька мой — джентльмен, каких мало, он дочку вашу проводит. А мне тоже пора. Нам, кажется, по дороге?

— По дороге, — согласился Дмитрий Ефимович и, хотя ему было в противоположную сторону, проводил маменьку до самого ее дома, выслушал, какой Сидоров порядочный и поэтому несчастливый в семейной жизни человек, и про дочку рассказал, которая слишком скромна и все выбирает, выбирает...

— Боюсь, продешевит, — откровенно признался он напоследок.

— Какое чудное у нее имя — Валерия! — сказала маменька.

— Калерия, — поправил главбух. — Что значит горячая.

— Все равно чудное.

— Александр тоже звучит неплохо. Одно слово — защитник.

— Ах, спасибо!

— Вам спасибо!

Дмитрий Ефимович наклонился и, прощаясь, поцеловал маменькину руку. Таких порывов с ним не случалось уже лет тридцать.

Войдя к себе, он закричал с порога жене:

— На мази дело, на мази! Пиджака не жалко!

6. А может, это любовь?

Провожая маменьку и Дмитрия Ефимовича, Сидоров увидел идущего снизу Купоросова.

Пару недель назад Купоросов по пьянке поскандалил с женой. Потом заперся в ванной и заснул, скрючившись на холодном полу. Ночью у жены случился сердечный приступ. Купоросов не слышал, как стучалась кулачками в дверь ванной дочка, как прибежали на ее крик соседи и как спорили, пытаясь втолкнуть в лифт носилки медсестра и шофер «скорой».

Что бы там ни говорил Купоросов насчет женского пола, но жену он любил. Проспавшись, он побежал в больницу, растрепанный и мятый с похмелья. Пока шел, скользя по гололеду, повторял бессвязно: сердце... какое сердце... чепуха какая-то, быть не может... какое еще такое сердце?..

Он так и сказал вышедшей к нему врачихе:

— Какое сердце? Как сердце?! У нее должно быть здоровое сердце!..

— С таким, как ты, будет здоровое, — изучив Купоросова профессиональным взглядом, сказала врачиха. — В реанимации она.

Домой Купоросов приплелся побитой собакой, не желая ничего, кроме как нырнуть в глубокий омут и не выныривать подольше. Но водка почему-то его не взяла.

С этого дня Купоросов не пил. Может быть, он сам не удержался бы, но помог Михалыч, переселившийся к нему, как заболела жена. Купоросов носил в больницу приготовленные Михалычем супы, гулял с дочкой, а по вечерам смотрел телевизор. Мимо пятачка, где толпились приятели-собутыльники, проходил быстрым шагом, не поднимая глаз.

— Ты вроде, Коля, мужчиной становишься, — подбадривал его Михалыч. — А то прямо дитя какое-то...

Итак, провожая маменьку и Дмитрия Ефимовича, Сидоров увидел поднимающегося по лестнице Купоросова, но не ощутил обычного трепета. Видно, чересчур