Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

— Нет, старик, ты мне положительно нравишься. С твоим упорством бревна лобзиком пилить. Врунья твоя Марья Ипатьевна, даже милиция ей не верит. А милиция у нас... у нас... — Сидоров сделал непонятный жест, вроде нарисовал скрипичный ключ. — В общем, хорошая у нас милиция. Ты ко мне вечерком заходи. Посидим, чайку попьем, поговорим о ее славных буднях. А сейчас извини, некогда. Будешь у Коли, привет передавай. Скажи, чтобы скорее выкидывал дурь из головы и к нормальной жизни возвращался. Нуль-транспортировка!.. Это ж надо такое выдумать!

Когда Михалыч ушел, Сидоров задумался. Засветился Иван, пора пустить отношения с ним под корень. Но как? Иглы, из-за которой сыр-бор разгорелся, как не было, так и нет. Знать бы, кто Иван да откуда. Но псих-царевич о том, где живет, говорил туманно: дескать, находится его царство в тридесятом государстве.

Размышляя о перспективах своих отношений с Иваном, Сидоров незаметно уснул. Проснувшись, плотно пообедал супом с клецками и индюшачьим филе под майонезом, потом почитал газету и посмотрел двухсерийный детектив — одну серию до, другую после программы «Время».

За ужином после фильма и застал его Иван. Пришел он налегке: высыпал из сумки с десяток червивых молодильных яблок — и все. Сидоров на всякий случай заглянул в сумку, сдвинул яблоки на край стола и сказал:

— Не приму я от тебя ничего, не по пути нам отныне. Давай расстанемся по-хорошему. Что кто имеет — то имеет. Больше мне от тебя ничего не надо, и ты от меня ничего не проси.

— А смерть Кощеева?! А как же Марья — Красота Ненаглядная?! — опешил Иван.

— За Кощея пойдет. Что прикажешь делать несчастной, если суженый ее, защитник, злыдню бессмертному предался, со слугами его якшается?

— Что ты мелешь такое?! — закричал Иван. — Кто предался, кто якшается?!

— Ты! — убежденно сказал Сидоров. — С кем ты в прошлый приход дружбу свел?

— Николай — добрый человек. Добрый. Сердце-вещун не соврет. Я за версту добрых чую. У меня горе, у него горе. Горе нас и свело.

— А у меня другие сведения! — поддал жару Сидоров. — Купоросов — слуга Кощеев. Ты ему доверился, бдительность не соблюл, а он ходит и всем про бочку на заднем дворе гастронома рассказывает. А, что на это скажешь?!.

— О гастрономе не ведаю, не знаю, что это такое. А про бочку верно он говорит: лаз через бочку имеется. Провожал меня Николай до него.

— И ты мне об этом лазе молчал?!

— А ты спрашивал?!

Сидоров замер с раскрытым ртом. Смутная догадка, появившаяся у него во время разговора с Михалычем, начата оформляться в законченную мысль.

— Погорячились и будет, — сказал он после долгой паузы. — Проверял я тебя. Сам не верю, что Николай — слуга Кощеев. Но обещай, что впредь ни с кем ни слова без моего ведома. Пойдем, покажешь свою нуль-транспортировку.

Иван захлопал глазами.

— Бочку смотреть пойдем, — уточнил Сидоров и ухмыльнулся: — Тоже мне, конспиратор!

И они пошли: впереди псих-царевич, а за ним, на полшага сзади, Сидоров. Фонари не горели. Меч Ивана позвякивал, задевая бордюр тротуара, и в темноте казалось, что псих-царевич футболит пустую консервную банку. Одинокий пешеход, завидев его внушительную фигуру, шарахнулся в переулок.

У гастронома они преодолели забор. Бочка стояла у входа в подсобку, рядом двугорбым Эверестом высилась мусорная куча, смерзшаяся со снегом. Псих-царевич забрался на больший горб и солдатиком прыгнул в бочку.

Плюхнуло, чавкнуло. Сидоров обошел кучу и заглянул внутрь бочки. Там плавали льдинки и раскисшие окурки, а Ивана как не бывало. Сидоров протер глаза. Тут льдинки заволновались, между ними показалась голова Ивана, а затем он и целиком явился наружу сухим из воды.

— Куда же этот лаз? — спросил Сидоров.

— Сам посмотри.

Сидоров поколебался и решился. Закрыл глаза и окунулся в бочку с головой, предварительно приказав Ивану держать себя за ноги. Холодная вода обожгла лицо, и сразу повеяло ветерком. Он открыл глаза и обнаружил, что высовывается из дупла в лесу. В то же время он чувствовал крепкие пальцы Ивана, вцепившиеся в лодыжки. Выходило, что одна часть его тела здесь, а другая там. Но где здесь, где там, даже Академия наук — а уж она в нуль-транспортировке больше всех должна понимать — и та бы не разобралась. Испугавшись своей раздвоенности, Сидоров оттолкнулся от стенки дупла, вновь ощутил холод и выбрался из бочки. Выковыряв из волос окурок, сказал:

— Ты полезай к себе, а мне подумать надо. Приходи завтра, обязательно приходи, дело у меня к тебе важное будет.

Насчет необходимости подумать Сидоров поднаврал. О чем думать, когда все ясно? Во-первых, ясно, что Иван взаправдашний представитель иноцивилизации. Во-вторых — что бояться теперь некого: землян — как первому контактеру, герою всей планеты (Сидоров представил себя изваянным в бронзе), инопланетян — потому что они наверняка высокоразвитые, а значит, гуманные. В-третьих — что он себя недооценивал. Невероятно: из пяти миллиардов землян братья по разуму выбрали для контакта именно его. С ума сойти! Единственным конкурентом был Купоросов, но он благодаря Михалычу провалился в глубокий офсайд. Сидоров от души пожелал ему оставаться там подольше.

Сейчас он не сомневался, что с самого начала видел в странностях Ивана нечто ненашенское, чувствовал, что за шизоидом скрывается сапиенс высокой культуры, наблюдающий земную жизнь, но по своей гуманной деликатности в нее не вмешивающийся. В общем, добрый разведчик. Как ни маскировался он, а все ж таки тайное стало явным.

Утром Сидоров с Ларцовыми посетили гастроном. Они миновали торговый зал, вход в подсобку и вошли в кабинет директора. Здесь Сидоров представился:

— Артем Матвеевич Храбрюк, племянник Баобабова Ферапонта Сергеевича.

Директор пожал протянутую руку.

— Не могли бы вы мне бочку уступить, ту, что у вас на дворе хранится, — продолжал Сидоров. — Огурчики, знаете ли, хочу на зиму засолить. Хотя далеко еще до огурчиков, но готовь сани летом, а бочку зимой. Я, конечно, могу прямо к дяде обратится, но уж очень неудобно беспокоить его по столь незначительному поводу. Вы меня понимаете?

Через пять минут Ларцовы грузили бочку в автобус, выпрошенный Сидоровым в похоронном бюро. Мимо кладбища промчались с ветерком. Не до кладбища было Сидорову.

После празднования годовщины сотворения мира Сидоров стал откровенно манкировать служебным долгом. Просыпался, когда душа пожелает, подолгу нежился в постели. Встав, занимался под гусли-самогуды