Сухой Лиман - Павел Смолин

ещё дальше. Доволен — успел починить какому-то танкисту сапог и получить за это мешочек махорки. Не знаю, как другие, а я в надежность псевдотанков не верил, поэтому пытался подготовить тех, кто в бою будет рядом со мной.

— Наш — который с пулеметом, без пушки. По правому флангу пойдем. Вплотную к трактору нельзя, держимся метрах в десяти за ним. Если встает или глохнет — ложимся и смотрим по ситуации.

— А если её подобьют? — спросил Сашка. — Из противотанкового или ещё с чего?

— Если подобьют — значит, румыны нашли удачную позицию. В лоб на нее не бежим — пытаемся обойти или подползти. Лучше всего забросить им гранату. По парам лучше всего — первый постреливает и отвлекает, другой — обходит.

— Добре! — кивнул Калюжный. — Ежели шо — ты отвлекаешь, а я обхожу.

Не успевший попасть ко мне или Петро пару Сашка взгрустнул.

— Не, ты же целый мичман, тебе суетиться нельзя, — улыбнулся я. — Поэтому обхожу я.

Посмеялись.

* * *

Утром, в половине пятого, мы стояли на исходной. Чёрное-чёрное предрассветное небо над нами начинало синеть с востока, но звёзды ещё держались. Земля была холодная — август-то август, но степь к утру выстывает. Бойцы сидели на корточках по своим местам. Курили, не разжигая — просто держали самокрутки в зубах, потому что курить было нельзя, светиться нельзя, мы прятались.

Машины Юдина стояли в ста метрах впереди, за бугром. С нашей позиции их было не видно, но слышно — они уже работали на холостых оборотах, и звук от четырёх дизельных двигателей был такой, что я не понимал, как этого не слышит противник.

Я стоял рядом с Калюжным. За нами — Гарик и Сашка. Дальше, в той же ячейке, Загоруйко. Я на него косился иногда, незаметно. Загоруйко стоял ровно. Винтовка в руках. Лицо неподвижное. Я не мог понять, что у него в голове, но руки у него снова чуть тряслись — как тогда, во время первого боя. Постараюсь сделать так, чтобы моя жизнь от Загоруйко не зависела.

— В шесть пойдём, — напоминал Кулик, шагая вдоль нас. — Минут через пятнадцать. Сразу за машинами. Не отрываемся, не отстаём.

— Так точно, товарищ лейтенант!.

— Загоруйко. Понял?

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Малявин?

— Так точно, товарищ лейтенант!

Кулик прошёл дальше.

— Васько, — тихо сказал Калюжный.

— М?

— Давай о заклад биться, — предложил он. — Румын пересрется на две минуты, — протянул руку.

— А на чо? — спросил я.

— А хоть на кашу.

— На половину каши?

— Боисся? — усмехнулся Калюжный.

— Тебе же лучше делаю, — усмехнулся я в ответ. — Нахер мне голодный напарник?

Посмеялись.

— Две минуты, половина каши, — повторил Петро.

Я пожал руку:

— Меньше, чем две.

Сашка разбил.

Двигатели у Юдина взревели. Не на холостых — на полных. Четыре дизеля одновременно. Звук был такой, что у меня заложило уши, а земля под ногами загудела.

Машины пошли.

Я шёл за правым НИ, как и было условлено, в десяти метрах. Калюжный — слева от меня, в трёх метрах. Гарик и Сашка — на полшага позади. Загоруйко — где-то правее. Машина передо мной была громадная. Снизу-сверху она была не больше обычного танка по размеру, но я смотрел на неё с непривычного ракурса, и казалось, что это огромная серая туша, ползущая по степи в облаке пыли. Пыль стояла плотная — август, сухо, гусеницы перемалывали степную глину в пудру. От пыли слезились глаза, она набивалась в рот и норовила просочиться в легкие. Пришлось повязать на нос и рот тряпку — от пыли помогло, но дышать стало еще тяжелее.

НИ шла со скоростью километров десять в час — для трактора быстро, для пехотинца быстрее, чем нормальный шаг. Приходилось шагать широко, время от времени сокращая разрыв перебежками.

Метров через триста я услышал первые выстрелы. В голове все это время машинально отсчитывал секунды. Восемьдесят три с момента выхода на «ноль» — половина каши Калужного достанется мне, нужно только выжить и поубивать побольше румынов.

Выстрелы — тонкие, далёкие. Пара пуль попала в цель и с обиженным звоном разбилась о сталь. Машина не остановилась. Водитель не сбавлял хода. Просто шёл вперёд, через выстрелы. Пулемёт на крыше его машины ударил — короткой очередью, потом ещё одной. Куда он бил — я не видел, видел только дульный сполох.

— Ниже! — крикнул Кулик откуда-то слева. — Низко идти!

Я согнул колени, пошёл полусогнутым. Тяжело, но безопаснее. Калюжный сделал то же самое. Гарик и Сашка — тоже. Метров через сто пятьдесят я услышал, как кто-то слева вскрикнул. Не громко — короткий выдох с буквой «у». Я повернул голову — один из четвёртого взвода, не наш. Он сел на колени, потом мягко лёг лицом в пыль. Он остановился, но мы — нет.

Машина впереди меня дёрнулась.

Не остановилась — именно дёрнулась. В листе брони, прикрывающем движок, появилась дыра. Огня не было, трактор прошел еще метра три и встал. Действуя по инструкции, мы залегли и стали ждать — вдруг оживет?

Над машиной поднялся дым — тонкий, серый. Двигатель, не пожар. Я надеялся, что не пожар. Из-под брони — открылся люк. Водитель вылез — в шлеме, чёрный весь, с пятном крови над виском. Я понял — его задело внутри. Не сильно, но задело. Он соскочил с машины, упал на четвереньки, вскочил, побежал назад, в нашу сторону. Из-под брони стали вылезать остальные двое, его экипаж. Все живые.

— Кончилась техника, — оценил ситуацию Кулик. — Придется идти по-старинке. Давайте, по двое, аккуратно, вперед. Сидорин, Калюжный — первые.

Не любит меня взводный. Может к старшине ревнует? Из писарей меня Бережной турнул, но я же вижу — любит меня всей свой старшинской душой.

Отогнав ненужные мысли, я пошел. Калюжный — в трёх шагах сзади, прикрывая. Пробежали десять метров, упали. Калюжный — в это время на колене с винтовкой, прикрывал. Я снова поднялся, пробежал ещё десять. Лёг. Прикрывал. Калюжный пробежал. Лёг. И так дальше — короткими рывками, по очереди. Гарик с Сашкой шли так же, чуть левее.

Где-то справа я услышал звук другого двигателя — НИ номер три, та, что шла по центру. Она была ещё на ходу. Хорошо.

Метров за двадцать до румынских окопов мы залегли.