Сухой Лиман - Павел Смолин

class="p1">Из окопов били. Не сильно — человек пять, может шесть, на нашем участке. Я видел дульные вспышки, попытался прикинуть позиции. Один — прямо, двое — левее, может быть один — правее.

— Гранату, — сказал я Калюжному и достал свою. — Я брошу прямо. Ты — левее. Гарик с Сашкой — правее. Считаем до трёх. Бросаем одновременно. После взрыва — вперёд.

— Зрозумив.

Я повернулся к Гарику, показал жестом — три гранаты, одновременно. Он понял. Кивнул Сашке.

Я выдернул чеку. Калюжный — тоже. Гарик — я слышал щелчок.

— Раз. Два. Три.

Бросили.

Три взрыва — почти одновременно. Звук еще не стих, а я уже бежал.

Те, кого не задели гранаты, выскочили и побежали. Не все — двое подняли руки, ещё один хотел стрельнуть в меня в упор, но я выстрелил первым, краем глаза увидел, как поднявших руки румын скосила пулеметная очередь в «НИ», и на этом все внезапно кончилось. Окопы — наши.

Калюжный был рядом, тяжело дышал, чёрный от пыли. Гарик — чуть подальше, склонился над мертвым румыном. Сашка стоял в стороне, винтовка в руках, на лице — серое, с разводами от пыли и пота.

— Целы?

— Целы, — сказал Калюжный.

— Гарик?

Сашка молчал.

— Ты чо? — спросил я его.

Он кивнул на трупы пытавшихся сдаться.

— Рабочий момент, Сань. Мы не злодеи, просто в бою всякое бывает, — хлопнул я его по плечу. — Давай, соберись, окопы — это только первая часть операции, нам еще работать и работать.

Встряхнувшись, Сашка кивнул и поднял винтовку.

— Не расслабляться! — разнесся над окопами голос Кулика. — Высотка впереди — двести метров!

За нами раздался лязг, я обернулся — второй «НИ» порвал гусеницу. В воздухе раздался свист, и я заорал:

— ЛОЖИСЬ!!!

Первая мина легла где-то далеко позади нас — я слушал уже лежа. Бросив быстрый взгляд туда-сюда — взвод залег — я переждал второй, тоже далекий, удар. Почти сразу пришли третий и четвертый — близко, скорректировали, на нас полетели клочки земли. Если так лежать дальше — будет плохо.

— Гранату дай! — прокричал я лежащему рядом Сашке.

— Зачем? — спросил он.

— Быстро! — рявкнул я, взял гранату и рывком добрался до Загоруйко. — Гранату дай!

— Куды? — крикнул сзади Калюжный.

Бледный боец, стараясь поглубже вжаться в стенку окопа, дрожащими руками выполнил просьбу.

— Один схожу! — крикнул я Петру.

Дождавшись удара — почти в окоп, суки! — я на полусогнутых побежал по ходу сообщения к заранее присмотренным зарослям высокой полыни и небольшой складке. Почти мертвая зона, если только румыны не догадались поставить там засаду. Я бы на их месте поставил, поэтому последние метры преодолевал тихонько.

Прижавшись к стенке хода, я посмотрел налево — чисто, холм идет вниз, всё как на ладони. Значит справа. Зажмурившись, я вдохнул и выбежал из окопа, направив винтовку в полынь. Засада была — двое молодых пацанов, они лежали между камней, испугавшись собственного миномета. Два выстрела, перезарядка, снять патроны. О, граната! Берем.

За спиной ложились разрывы, а я тихонько полз вверх по зарослям полыни, надеясь, что меня сейчас не берет на прицел какой-нибудь глазастый румын.

Враги поставили миномет грамотно — в ложбинке за гребнем. Расчет оттуда позицию не видит, поэтому из-за ложбинки выглядывал корректировщик. Смотрит на позицию, не на меня. Я взял гранату, выдернул чеку и по высокой дуге забросил в ложбинку. Следом — вторая, а третья, трофейная — сильно левее, на стрелковые позиции. Чисто пошуметь.

К моменту, когда первая граната сработала, я уже быстро отползал, почти скатываясь с холма. Сердце колотилось как в последний раз, порезанные о сухую траву и камни руки начали трястись — меня накрывал отходняк, и пришлось до крови прокусить губу, чтобы взять себя в руки. Миномет молчал, зато слева начали работать пулемет и винтовки.

— В атаку!!! Впере-е-ед!!! — орали взводные и Бережной.

Выглянув из травы, я понял, что смысла возвращаться в окоп нет — взвод пошел в атаку под прикрытием левофлангового «НИ» и единственного настоящего Т-26.

* * *

Высотку триста двенадцать мы взяли к обеду. Левофланговый «НИ» дошёл до самого верха, постреливая из пулемёта до исчерпания боезапаса. Т-26 дошёл и работал до вечера, пока его не подбили из крупного калибра.

Подбили его уже на закате, когда румыны стянули артиллерию и попытались отбить высотку. Не отбили — мы окопались, у нас были трофейные пулемёты с лентами, один миномет, и это позволило продержаться до темноты, когда подошло подкрепление.

Я стрелял в этот день много. Сколько именно — не считал. К вечеру плечо отдавалось ноющей болью, и палец на спусковом крючке стёрся до волдыря. Хорошо поработал, и даже не помню, с чьих тел подбирал патроны и в какой момент сменил мосинку на трофейную винтовку — родные патроны кончились.

Тогда же, вечером, я узнал, что в нашем взводе погибло трое, а Гарик рассказал, что видел, как Бережной и Кулик объясняли Юдину, что больше средь бела дня под прикрытием тракторов бойцов в бой бросать не собираются — такие дела лучше проворачивать ночью.

Мы с Калюжным сидели на бруствере захваченного румынского окопа, спиной к стенке, лицом к закату. Закат был по-южному красным. Огромное солнце медленно, без суеты, опускалось за горизонт.

Калюжный курил, я смотрел на закат. На степь, которая пахла пылью, полынью и порохом. Высотка триста двенадцать. К завтрашнему дню её, может, снова возьмут румыны. А может, и не возьмут. К следующей неделе — всё равно возьмут. Я знал, чем кончится оборона Одессы. Я знал, что мы отсюда уйдём через два месяца, и эта высотка останется румынам без боя.

Но сегодня она была наша.

Глава 6

После взятия высотки нас отвели в тыл на сутки. Не далеко — километров семь, в небольшую балку, где можно было разжечь костры без опаски. Бойцы спали вповалку у этих костров, кто на скатке, кто на голой земле. Я тоже спал — провалился, как только опустился на землю, и проснулся только утром, когда Бережной скомандовал подъем.

Утро было прохладное, серое, не такое, как накануне. Туман висел в балке плотный, белый, через него его проступали силуэты лошадей и подвод. Кухня уже работала — пахло перловкой и подгоревшим жиром. Я поднес запястье к глазам и стянул рукав гимнастерки. Трофейные, приятно-тяжелые золотые