Сухой Лиман - Павел Смолин

пятьдесят, у меня кончились патроны. Быстрее, чем у Сашки, но я запас потратил гораздо эффективнее. Отложив «мосинку», я перешел на трофейный карабин. Тридцать семь патронов всего, и нужно успеть хорошо потратить их все.

Метров за сто выжившие румыны сделали то, что обычно делают опытные части: рассыпались на двойки и тройки и стали перебежками подбираться. По двойке — один прикрывает, другой бежит. Это уже была не толпа, это была работа.

— На стыке! — крикнул я Гарику. — Они идут на стык!

— Вижу!

Справа от нас, по складке, три двойки ползли в обход, и я почему-то подумал о том, что они насквозь мокрые от росы. Тряхнув головой и сменив обойму, я подумал о реально важном — если они дойдут до мёртвой зоны — окажутся у нас в тылу через минуту.

— Гранаты! — крикнул я.

— На!

Гарик швырнул мне свою «лимонку», я выдернул чеку, бросил на максимальную дальность. Граната легла в десяти метрах от ползущей двойки. Кто-то закричал — задело. Калюжный из своей ячейки кинул свою — дальше, в третью двойку. Тоже задело.

Мы начали работать в перехлёст по складке. Гарик бил из винтовки, я — гранатами и карабином по очереди. Сашка справа стрельнул дважды и беспомощно похлопал по подсумку — всё, пуст. Калюжный в основном работал по полю прямо.

Тут к нам прибежал Загоруйко. Серый от страха, потный, дрожащий, он шлепнул рядом с нами цинк, на удивление ловко его вскрыл и убежал. Сашка бросился к патронам, порвал пачку, просыпал часть на землю и начал совать патроны в Мосинку.

— На! — бросил я ему свою. — Заряжай!

Толку больше будет.

Минут через двадцать, когда трофейные патроны давно кончились, а я по очереди стрелял из своей и Сашкиной «мосинок», выжившие румыны откатились.

— Не стрелять! — заорал Кулик. — Перезарядить! Они вернутся!

Я опустил винтовку. Руки у меня тряслись — не от страха, от напряжения, но времени отдыхать не было — я бросился к цинку, чтобы набить подсумок и обоймы — ими заряжать быстрее. Облом — цинк был почти пуст.

— Еще патроны! — заорал я и взялся за обязанности старшего. — Гарик, ты как?

— Цел.

— Сань, молодец! — хлопнул я по плечу пацана. — Володь?

— Нормально, — отозвался сооружающий самокрутку усатый.

— Петро?

— Та шо мне буде?

В этот раз Загоруйко помогал незнакомый боец — вдвоем они принесли нам целый ящик на два цинка. Вот это я понимаю!

* * *

Через двадцать минут румыны пошли снова.

На этот раз без артподготовки — сразу. Цепь была уже не такая густая — вторая волна обычно слабее первой. Но и нас уже было меньше — у Кириченко трое двухсотых, в нашем взводе — один трехсотый.

Опять — двести пятьдесят метров, огонь.

В этот раз я стрелял спокойнее. Не торопился, целился. Один, второй, третий. В этот раз они подошли ближе. Метров за пятьдесят я уже видел лица. Молодые в основном. Усатые — старше.

Метров за тридцать те, что выжили — побежали. Прямо на нас. С винтовками наперевес.

— Штыки! — крикнул Кулик.

Шмальнув в упор в одного, я вогнал штык в живот другого, который с криком прыгал в ячейку Гарика. Справа, с пронзительным визгом, Сашка увернулся от румынского штыка и воткнул свой. Я к этому моменту дыранул третьего румына — в левый бок — и переступил через успевшего умереть второго. Слева, краем зрения, увидел блеск и понял — увернуться не успею. Гарик закричал и от всей души втащил румыну прикладом. С хрустом и воем тот упал. Не успев обрадоваться спасению, я прыгнул левее, чтобы встретить очередного румына. Чуть дальше, в своей ячейке, Калюжный саперной лопаткой почти отрубил врагу голову.

Следующий румын был хорош, и мне пришлось на голой реакции с ним пофехтовать секунд пять, пока ему в спину не воткнулся Сашкин штык. Пацан продолжал визжать — чистый малолетний берсерк.

Покрутив головой в поисках врага, я поспешил на помощь Гарику. Армянин ловко повернулся, пропустив мимо груди штык врага, отпустил винтовку одной рукой, достал из-за пояса нож и сходу, продолжая движение, воткнул в грудь врага.

Выстрел.

Гарик захрипел, из дыры в его горле хлынула кровь. Не давая себе смотреть на это, я разобрался с парой румынов и прыгнул в ячейку Гарика. Он сидел и зажимал руками горло. Сквозь пальцы стекала кровь. Понимая, что бесполезно, я попытался заткнуть рану своим платком. Гарик смотрел на меня и шевелил губами, пытаясь что-то сказать. Сделав глубокий, со всхлипом, вздох, он обмяк.

Сверху продолжали стрелять. Кулик орал «По бегущим!». Где-то справа продолжалась рукопашная, а я потратил очень много времени впустую. Нужно наверстывать.

— Одолжу, брат, — забрал я нож Гарика и пошел.

Не мстить — работать.

* * *

Когда остатки румын ушли — на этот раз совсем — мы отделением собрались возле Гарика. Он так и сидел, спиной к стенке, но я успел закрыть ему глаза. Сашка плакал от всего сразу — открыто, не стыдясь. Владимир — курил, Петро — вздыхал, а я смотрел на свой левый сапог — не заметил даже в какой момент оторвалась подошва.

Я наклонился, расстегнул верхнюю пуговицу его гимнастёрки. У Гарика там самодельный внутренний карман. Достал сложенную вчетверо фотографию. Развернул.

Мать. Старушка. В платке, лицо смуглое, морщинистое, глаза огромные, тёмные. Сидела на стуле, положив руки на колени. Снимок был старый, потертый. Мать смотрела в кадр серьёзно — не улыбалась.

Я смотрел на неё долго. Калюжный — рядом. Тоже смотрел.

— Имя?

— Не знаю. Не сказал ни разу.

— Кому теперь сказать?

— В Ереван. По адресу.

— Адрес-то есть?

— В вещмешке у него где-то. В книжке красноармейской.

— Сейчас посмотрю.

Калюжный перебрался к Гарикову вещмешку, начал рыться. Я остался сидеть рядом с Гариком. Складывал фотографию обратно. Аккуратно, по тем же сгибам.

* * *

Кравченко пришёл к нам через час.

Он шёл по ходу сообщения — мокрая гимнастёрка, лицо чёрное от пороха, на левой щеке царапина. Видимо, тоже был в рукопашной.

Он остановился над нашей ячейкой. Посмотрел на Гарика.

— Арутюнян.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Сидорин. Подойди.

Я выбрался. Кравченко посмотрел на меня — без выражения. Достал из планшетки сложенный вдвое лист.

— Рядовой Сидорин Василий Кузьмич, представляешься к ефрейтору. За инициативу и