Сухой Лиман - Павел Смолин

Нож Гарика — в руку.

В голове прокручивал: подойти со спины, левой рукой за рот, правой — в шею снизу вверх. У него в руках карабин или пистолет, неважно — он не успеет поднять. Если он один — закрыть рот сильно, не дать крикнуть. Если рядом второй — Калюжный его берёт одновременно. Если что-то пойдёт не так — Сашка стреляет, мы рвём в обратную сторону.

Я выглянул перед последним кустом. До двоих было метров пять. Я их теперь видел: один сидел на корточках, курил; второй стоял, положив руки на висящий на шее бинокль и что-то тихо говорил. У того, что сидел, на коленях лежал карабин. У стоящего — кобура с пистолетом на ремне.

С другой стороны холмика — лёгкое движение. Калюжный на позиции.

Я выждал секунду. Сидящий поднёс папиросу к губам — рука у него поднялась к лицу, голова чуть откинулась.

Вдохнув, я пошел.

Три шага — он не успел даже начать оборачиваться. Я левой рукой накрыл ему рот сверху, правой — в шею снизу. Нож вошла легко, а потом уперся. Я нажал. Часовой дёрнулся, папироса упала.

Слева я услышал короткий хрип — Калюжный сделал то же со вторым. Звук тела, оседающего на землю.

Тишина. Я опустил труп на землю, вынул и вытер о его форму нож.

Выпрямился. Калюжный поднялся с другой стороны.

— Хорошо работаете, товарищ мичман, — похвалил я и подошел к ящику.

На нем стоял полевой телефон с воткнутым проводом. От разочарования я выматерился и пожаловался:

— Я думал, что тут радио!

Резко обернувшись на шум, я увидел Равиля и расслабился.

— Больше не делай так, — предупредил на будущее.

— Виноват, — буркнул он с довольным видом.

Тихий, а Сашку я слышу справа — с пары метров где-то. Неплохо.

Калюжный тем временем обыскивал наблюдателя. Бинокль, планшет (карта в наличии — Петро показал мне ее уголок и убрал обратно) — отлично. Винтовка и нож — понятно. наблюдателя, две винтовки, два ножа и…

— Сань, вроде твой размер.

…Почти новые сапоги пацану.

— Старые не бросай, — предупредил Сашку Калюжный. — Бережной на то и Бережной.

Тихо посмеялись, но расслабляться нельзя — я быстро обыскал часового, Петро дошмонал наблюдателя, Равиль пошерудил в ящике под телефоном — две гранаты — мы распихали добро по вещмешкам для вдумчивой дележки у костра, и я презрительно посмотрел на полевой телефон. Старый, с круглой ручкой сбоку. Нахер ты нужен? Но придется взять — старлею покажу, пусть тоже погрустит.

Я достал нож, перерубил провод…

— Цепляй, — указал Сашке на телефон.

Тяжёлый, килограмм пять. По очереди нести будем.

* * *

Метров за триста до нашей передней мы услышали выстрелы.

Не наши. Откуда-то справа, у соседей. Ракета поднялась в небо — белая, осветительная. Петро выматерился.

— Ниче, — успокоил я. — Не на нас.

Но лучше ускориться. Метров за сто до позиции я остановился:

— Свои!

Почти паническая возня дала понять, что караульная служба несется плохо.

— Свои? — через пару секунд напряженно переспросил часовой.

— Свои, — подтвердил я. — Сидорин.

— А! — расслабился он. — С возвращением. Удачно?

Мы перевалили через бруствер. Я аккуратно опустил телефон — метров за сто до позиции забрал, чисто покрасоваться — на дно окопа:

— Во, добыли!

Часовой уважительно цокнул языком. Сашка плюхнулся рядом со мной, тяжело дыша. Калюжный — ровно, как будто не бегал. Хасанов — почти бесшумно.

— Бережной заставит делиться, — сказал я своим по пути. — Поэтому добычу смотрим прямо щас, — свернул в тень чьей-то ячейки.

Сане — сапоги, уже вручены, поэтому стальные часы отходят Равилю. Татарин взял спокойно, надел. Петро не без гордости посмотрел на часы собственные — серебряные, на Дальнике нашел. Табак — на равные доли.

— Бросал бы ты курить, пока молодой, — посоветовал Калюжный Сашке.

Початая пачка папирос — всем по две, мне — ни одной, потому что я забрал стильную перьевую ручку из планшета наблюдателя.

— Бедно жили, — вздохнул Петро, потому что на этом трофеи кончились. — Винтовку себе беру.

— Это с Бережным сам договаривайся, — хохотнул я.

* * *

Сонный Кравченко сидел и пил чай. Мешки под глазами, морщины на лбу.

— Двое снято, аппаратура взята, провод перерезан, — докладывал я. — Документы здесь, — выложил планшетку на стол. — Бинокль у Калюжного, штатный я сдам на склад. Стволы — туда же.

Кравченко молча разворачивал планшетку. Достал блокнот и карту, посмотрел.

— Хорошо, — сказал. — Комбату передам, он разберется. Потери?

— Пара сапог, товарищ старший лейтенант — не донесли, боец — в трофейных.

«Хитрожопости», как говорит Бережной, или «армейской смекалке», как говорю я, пацан тоже учится, поэтому сапоги «потерял» на середине пути.

Кравченко изобразил что-то похожее на улыбку.

— Хорошо, — посерьезнел. — По-хорошему, я должен доложить о тебе комбату, для перевода в разведвзвод, но буду честен — здесь ты нужнее.

— Понимаю, товарищ старший лейтенант, — кивнул я.

У батальона другие задачи, а вот так, поблизости, точечно, работать некому. А еще я не хочу светиться. С этим уже частично провал, но не помирать же под минометом было?

— Не понимаешь, — покачал головой старлей. — У меня половина роты — пацаны. Им нужен кто-то, кто может показать, как воевать с холодной головой.

В груди неприятно шевельнулось. Мне-то плохо, а этому, из учебки пацанов в землю класть каково?

— Иди отдыхай. Утром поговорим.

Вспомнив о важном, я настучал на часовых:

— Товарищ лейтенант, почти на рукопашную к третьему посту подползли. Вчетвером. С телефоном.

— Разберусь. Все?

— Так точно!

* * *

Когда я вышел из землянки старлея, ночь уже отступала. Восток серел. Калюжный стоял за углом, ждал.

— Ну?

— Похвалили.

— Та лана.

— Угу.

Он молча достал из вещмешка свёрток. Развернул. Сало — желтоватое, с чёрной перчинкой, в обёртке из старой газеты. Кусок ломтя серого хлеба к нему. Небольшой ножик.

— Откуда?

— Та звидки. У земляка вчера выменял на флаконы спирта.

— Какие флаконы?

— Та после Дальника выменял у санитаров.

Я хмыкнул.

— Растёт хозяйство, Петь.

— Растёт, Васько.

Мы сели на брёвна за землянкой. Калюжный отрезал две тонких пластинки