Физрук по понятиям - Евгений Попов

— Вениамин Львович! Можно к вам?

— Садись, — кивнул я. — Чего хотел?

Они расселись, разложили свои подносы. Савельев взял такой же бургер, откусил и, жуя, спросил:

— А вы правда в девяностые жили? Вы все время повторяете — вот у нас в 90-х….

Я замер с булкой в руке. Вот так вопрос. В лоб. Я, конечно, жил в девяностые. Только не так, как они думают. Но рассказывать правду нельзя.

— Жил, — осторожно сказал я. — Точнее, дядя мой жил. Много рассказывал.

— А как тогда было? — подал голос второй пацан. — Ну, без интернета, без телефонов. Скучно, наверное?

Я усмехнулся.

— Скучно? Не, пацаны. Скучно не было. Мы во дворах целыми днями пропадали. В футбол гоняли, в хоккей зимой. Стенка на стенку дрались — улица на улицу. До первой крови, без злобы. Кто проиграл — тот уважал победителя. А не то что сейчас — сидите в своих коробочках, друг друга травите в этих… коментах.

Савельев слушал, раскрыв рот.

— А правда, что тогда бандиты были? Ну, в малиновых пиджаках?

Я хмыкнул. Малиновый пиджак. Мой пиджак. В котором меня и положили в девяносто четвёртом.

— Были, — сказал я. — Но среди них разные люди попадались. Кто-то беспредельничал, а кто-то по понятиям жил. Слабых не трогал, за своих стоял. Время было такое — суровое. Выживали как могли.

— А вы… то есть ваш дядя, — осторожно спросил Савельев, — он с бандитами знался?

Я посмотрел ему в глаза. Пацан не юлил, не подкалывал. Ему правда было интересно.

— Знал, — ответил я. — И бандитов, и спортсменов, и простых работяг. И знаешь, что я тебе скажу? Хорошим человеком можно быть в любое время. И плохим тоже. Время не оправдание. Важно, что у тебя внутри.

Савельев задумался. Его дружки притихли. Я откусил ещё кусок бургера и запил зелёной жижей.

В столовую вошёл директор. Сергей Алексеевич Косарев. Он обвёл зал взглядом, нашёл меня и едва заметно кивнул. Я понял: вечером будет разговор.

После уроков я не стал задерживаться. Солнце клонилось к закату, в парке шумели деревья. Я стоял и думал о том, что рассказал пацанам в столовой. О времени, которое не оправдание. О том, что внутри.

— Вениамин Львович.

Я обернулся. Директор стоял в дверях, без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами.

— Сергей Алексеич, — кивнул я.

— Прогуляемся? — он кивнул в сторону парка. — Погода хорошая.

Мы пошли по аллее. Молча. Потом он остановился у старой липы, достал сигареты, закурил. Я встал рядом.

— Вениамин Львович, — начал он, глядя в сторону. — Я вчера долго думал о том, что вы рассказали про моего отца. И про вашего дядю. Вы много знаете. Больше, чем моя мать рассказывала. Она всегда говорила, что отец был бандитом и убийцей. А вы говорите — справедливым.

Я затянулся, выпустил дым в небо.

— Время было такое, Сергей Алексеич. Люди выживали как могли. Твой батя… он не был святым. Но он никогда не трогал простых людей. И наркоту ненавидел. У него принцип был: пацаны должны в зале расти, а не в подвале с иглой. Я… дядя рассказывал.

Косарев посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ваш дядя… он, наверное, был близок с моим отцом. Раз так много знает.

— Ближе не бывает, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — Они как братья были. Вместе в баскетбол играли, вместе потом… дела делали.

— Баскетбол, — Косарев усмехнулся. — Мать говорила, отец бредил баскетболом. Хотел в ЦСКА, но что-то не сложилось. Из-за травмы какого-то друга. Вы не знаете подробностей?

Я стиснул зубы. Знал. Ещё как знал. Это была моя травма. Моё порванное колено. Из-за меня Лёха отказался от ЦСКА. Но как рассказать об этом, не выдав себя?

— Знаю, — медленно сказал я. — У друга его, Сергея, связки порвались. На тренировке. Карьера накрылась. И Лёха… то есть Алексей Викторович, отказался от места в ЦСКА. Сказал: «Без него никуда». Такой он был человек. За друга — в огонь и в воду.

Косарев молчал. Я видел, как у него дрогнули желваки.

— Я всегда хотел знать, каким он был, — сказал он наконец. — Мать только ругала его. А мне… мне хотелось верить, что он был не просто бандитом. Что в нём было что-то хорошее. И вот вы подтверждаете.

— Хорошего было много, — тихо сказал я. — Он был настоящим мужиком. Дерзким, но справедливым. По понятиям жил. Не по воровским, а по человеческим. И наркоту ненавидел лютой ненавистью.

Косарев вздохнул и бросил окурок в урну.

— У нас в школе, Вениамин Львович, большая проблема с этой дрянью. Я по вечерам хожу, караулю у парка. Один раз поймал малолетку, сдал полиции — отпустили через день. Говорят, крыша у них.

Я оживился.

— Крыша? Ну, это мы ещё посмотрим, чья крыша крепче. Слышь, Сергей Алексеич, давай сегодня вместе прошвырнёмся по парку. Покажешь мне точки. Заодно побазарим.

Косарев удивлённо поднял бровь.

— Вы хотите помочь? Но это опасно. Вы же учитель, у вас сердце больное…

— Сердце у меня то, что надо, — отрезал я. — Не в сердце дело. Я этих тварей по запаху чую. Так что давай, в десять вечера у старого дуба. Только оденься попроще, как местный алкаш. И телефон оставь — светится на хрен.

Косарев смотрел на меня с сомнением, но в глазах уже горел огонёк. Лёхин огонёк.

— Хорошо, — сказал он. — В десять у дуба.

* * *

В десять вечера я уже стоял в тени старого дуба, в тёмной куртке Вениамина и старых кроссовках. Луна едва пробивалась сквозь облака, в парке было темно и тихо. Только ветер шумел в кронах да где-то вдалеке лаяла собака.

Из-за деревьев бесшумно вышел Косарев. В тёмной ветровке, без телефона, как я и велел. Я одобрительно кивнул.

— Молодец. Тихо ходишь. Где научился?

— В армии научили, — коротко ответил он. — Что дальше?

— Дальше слушай меня, — я перешёл на шёпот. — Не кури — запах слышно за версту. Не свети фонарём. Ходи тихо, как кошка. Смотри под ноги — ветки, листья, не шурши. И главное — если