Песнь Перна - Энн Маккефри

кусочек новости чередой полушепотов облетал весь зал. Говорили, он молод и хорош собой. Он привез две гитары, две деревянных свирели и три барабана – каждый инструмент упрятан в отдельный кожаный футляр. Еще говорили, что он натерпелся от морской болезни, когда плыли через Керунский залив, и теперь не может отдать должное обильному ужину, который хозяева закатили в его честь. С ним прибыл мастер из цеха кузнецов – нужно сделать металлическую оснастку для нового корабля да еще кое-какую починку, оказавшуюся не по плечу здешнему кузнецу. И еще говорили, что айгенцы просили прислать с обратным рейсом побольше соленой и копченой рыбы.

Со своего места рядом с дядюшкой Менолли могла видеть разве что затылки сидящих за главным столом да изредка профиль одного из гостей. Что за наказание! А хуже всего – сам дядюшка и прочие престарелые родственники, чей преклонный возраст давал им право на теплое местечко у самого очага. Тетушки по обыкновению начали препираться из-за куска вкусной рыбы. Дядюшка решил призвать их к порядку, да только оказалось, что рот у него набит, и он поперхнулся. Тут тетушки набросились на Менолли: чего доброго, старику и задохнуться недолго. Они подняли такой гвалт, что Менолли совсем ничего не слышала. Она старалась утешить себя тем, что ей, может быть, все-таки удастся послушать пение арфиста, – ведь он наверняка будет петь, когда наконец закончится этот нестерпимо долгий ужин. Но рядом с очагом было так жарко, что от дядюшки пахло еще хуже, чем всегда, к тому же за день она ужасно устала…

От полузабытья ее пробудил тяжелый топот десятков сапог. Окончательно проснувшись, девочка увидела, как из-за главного стола поднимается высокий молодой арфист. Держа гитару наготове, он принял непринужденную позу, поставив ногу на каменную скамью.

– Так вы уверены, что зал не качается? – спросил он, взяв несколько аккордов, чтобы послушать, как настроен инструмент.

Его поспешили успокоить: вот уже сколько Оборотов зал стоит, как скала, и никто не слыхивал, чтобы он хоть раз покачнулся. Но арфист сделал вид, что не поверил, и чуть подтянул седьмую струну – к огромному облегчению Менолли. Затем ударил по струнам, да так, что гитара застонала, будто бедолага, страдающий от морской болезни.

По залу прокатился смешок. Менолли вытянула шею, чтобы увидеть, как воспринял выходку отец. Правитель Морского не очень-то понимал шутки. Встреча нового арфиста – достаточно серьезное событие; похоже, что Эльгион это не совсем понимает. Петирон часто рассказывал Менолли, как тщательно подбирают арфиста перед тем, как направить его в новый холд. Неужели никто не предупредил Эльгиона, какой крутой нрав у ее папаши?

Вдруг перезвон струн заглушил хриплый старческий хохот.

– Наконец-то у нас появился человек, знающий толк в шутках! Вот чего не хватает в нашем холде: смеха, музыки – прямо тоска берет! А я так просто обожаю развеселые мелодии да забавные песенки. Ну-ка, арфист, сыграй нам какой-нибудь лихой мотивчик, что мне особо по душе!

Менолли просто онемела от ужаса. Умоляя дядюшку замолчать, она судорожно нашаривала в кармане юбки спасительные шарики. Надо же, чтобы случилось такое! Ведь мать ее предупреждала!

Услышав властный дядюшкин приказ, арфист повернулся к старику и отвесил учтивый поклон.

– Я бы с радостью, почтенный, – самым любезным тоном произнес он, – да только времена нынче невеселые, – он взял несколько низких печальных аккордов, – совсем невеселые, так что со смехом и шутками придется пока повременить. Сплотим ряды перед лицом напасти…

И он запел неизвестную Менолли балладу, призывающую повиноваться Вейру и чтить всадников.

От тепла шарики растаяли и прилипли к карману, но все же Менолли удалось отодрать несколько штук и запихать их дядюшке в рот. Старик принялся сердито жевать, явно сообразив, что ему заткнули рот, и стараясь поскорее избавиться от помехи, чтобы снова разразиться жалобами. Наконец Менолли удалось вслушаться. Новая мелодия звучит мощно и энергично, а слова так и берут за душу. У арфиста Эльгиона был сочный тенор, сильный и уверенный. Но тут дядюшка начал оглушительно икать, а в перерывах между приступами он вдобавок пытался жаловаться. Менолли прошипела, чтобы он задержал дыхание, но старик до того озверел оттого, что ему не дают высказаться, и от привязавшейся икоты, что принялся колотить кулаком по столу. Частые, не в такт звучащие удары заглушали песню арфиста, из-за главного стола Менолли испепеляли возмущенные взгляды.

Какая-то из тетушек дала старику воды, и он тут же опрокинул ее Менолли на платье. К ним подскочила Селла, передала приказ немедленно водворить дядюшку в его комнату. Пока его укладывали в постель, он то и дело икал, перемежая приступы размашистыми жестами и невнятными тирадами.

– Придется тебе остаться с ним, пока он не утихомирится, а то еще, чего доброго, свалится с постели, – сказала Селла. – Что же ты не давала ему сладкие шарики – от них он всегда затыкается.

– Я давала. Только от них у него началась икота.

– Вечно ты все делаешь тяп-ляп.

– Ну пожалуйста, Селла, посиди с дядюшкой! У тебя так хорошо получается. Я и так провозилась с ним весь вечер – ни словечка не расслышала…

– Тебе ведь, кажется, велели следить, чтобы он помалкивал. Ты не справилась – ты и сиди. – Селла выскочила из комнаты, оставив Менолли с неугомонным стариком.

Так закончился первый из череды ожидавших Менолли черных дней. Дядюшка никак не мог угомониться и уснул лишь через несколько часов. Когда вконец измученная Менолли дотащилась до своей комнатушки, явилась Мави, чтобы как следует отчитать дочь за оплошность – ведь это из-за нее дядюшка переполошил весь холд. Менолли пыталась оправдываться, но мать даже слушать не стала.

Назавтра случилось Падение – полдня сидели взаперти. После Падения Менолли снова бегала по окрестностям с командой огнеметчиков. На этот раз передний край Нитей прошелся по болотам, так что пришлось до вечера шлепать по топкой трясине и вязким пескам.

Когда усталая Менолли вернулась домой, надо было помогать грузить сети и снаряжать лодки для ночного лова – начинался прилив. На следующее утро ее подняли еще до рассвета – потрошить и солить небывалый улов. На это ушел весь день, и к вечеру она так устала, что едва нашла в себе силы скинуть пропахшую рыбой одежду и заползти в постель.

На следующий день велели чинить сети. Обычно Менолли любила это занятие – собирались все женщины, за работой пели, оживленно болтали. Но на сей раз отец требовал, чтобы сети были готовы как можно скорее: он хотел еще раз выйти в море с вечерним приливом. Поэтому все сидели молчком, уткнувшись носом