Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

дальнейших действий. — Болезнь наша, господа, лежит в Совете. И зовётся она документом. Всякую казённую бумагу, прежде чем ей лечь в дело, переписывает письмоводитель. Переписчик знает её наизусть, до запятой. Вопрос один: есть ли у кого из нас свой человек среди людей, трудящихся в экспедиции Совета?

Экспедицией здесь зовётся отдел государственного учреждения.

Никитин развёл руками. Зато Штосс поглядел на меня исподлобья долгим взглядом, и в глазах его я впервые увидел что-то похожее на веселье.

— Все рапорты этой больницы, Салтыков, идут через меня с самого её открытия. А до того я занимался похожим ремеслом, а потому хорошо знаком с некоторыми людьми из этой сферы. Крылов из экспедиции мне по гроб жизни обязан, я его сына от золотухи спас, — он помолчал и добавил суше. — Только предупреждаю: Крылов труслив, как заяц. Я могу поговорить с ним. Слово дам, что бумага из моих рук не выйдет. Стало быть, прочту вам вслух один раз и списывать не дам. Завтра к полудню я буду знать её наизусть.

Так в итоге и вышло. Штосс не солгал. В десять утра на следующий день он уже мог пересказать, что было прописано в том документе.

Донос. Да, это был именно донос! Как мы и думали.

Безымянный, хорошо отписанный и бил ровно в одну точку. Месяц назад в палате Мейера умер отставной чиновник Полозов, лежавший с водяночной болезнью. Умер ночью, тихо, обыкновенная ситуация. Так с водяночными больными обычно и бывает.

В бумаге же выходило, что умер он «от небрежения старшего лекаря, отказавшего страждущему в должном пользовании». Простыми словами, Карл Мейер якобы даже не старался его лечить.

А также его обвинили в том, что скорбный лист вёлся «с пропусками, кои наводят на размышления» и что родня покойного «вопиет о разбирательстве».

Внизу, для весу, были приписаны и обобщающие обвинение. Там говорилось, что Мейер уже чересчур стар и ничего не соображает, порядка не блюдёт. А дальше следовало уточнение. Обвиняющий писал, что в больнице завелись новшества, и возможно, это как-то связано с Мейером.

Под новшествами, видимо, подразумевались мои труды. Обвиняющий просто свалил всё в одну кучу.

— Родня вопиет, — повторил Штосс, дочитав нам это вслух. Процитировал он документ с таким отвращением, что мы с Никитиным даже не поняли, в чём причина такой интонации.

Почему он вдруг насмехается над роднёй? Но вскоре всё стало понятно.

— Полозова хоронили роднёй в составе одной сестры, глухой старухи, — тут же пояснил Штосс. — Я был на отпевании, Мейер посылал венок. Кто-то эту старуху надоумил и прошение за неё составил, своей рукой она даже пару букв черкануть не сможет.

— Слог видите? — спросил я.

— Вижу, — Штосс поднёс лист к свече. — И вот что я вам скажу, господа. Писал не приказный. Приказный пишет «оное» и «поелику» через слово, а тут их ровно столько, сколько надобно, чтоб казаться приказным. Зато взгляните сюда. «Отказ в должном пользовании». «Скорбный лист с пропусками». Так пишет лекарь, господа. Человек, который знает, как называется наша кухня изнутри. И я, кажется, знаю эту руку. Не почерк, он перебелён. Руку. Есть у нас в больнице один любитель оборота «наводит на размышления». Я его рапорты уже правил.

Я мысленно проанализировал всё сказанное и принялся расставлять по полкам. Штосс сразу понял, что анонимное письмо — это искусная фальшивка. Автор письма пытался выдать себя за приказного канцеляриста, но лишь слегка присыпал текст старыми словами вроде «оными» и «поелику». Всё понятно. Это для отвода глаз.

Настоящую же личность сочинителя выдал профессиональный медицинский жаргон вроде «скорбного листа». Хотя почерк был намеренно изменён, Штосс узнал руку. А это значит, мы теперь можем двигаться дальше.

Пока что мой план реализуется как надо.

Штосс назвал фамилию, и Никитин присвистнул.

Званцев. Из наших же девяти лекарей, дворянин, из хорошей семьи, лет тридцати пяти. Гладкий, любезный, со всеми ровный, мне он за всё наше недолгое знакомство не сказал ни одного дурного слова, впрочем, и доброго тоже. Я пересекался с ним в лучшем случае один-два раза. Поэтому ничего не могу сказать о Званцеве как о человеке.

Зато видел его пациентов и потому мог бы со всей уверенностью заявить, что лекарь из него никакой. Поговаривают, будто он не столько больным внимание уделяет, сколько начальству.

— Какой у него может быть мотив? — спросил я, хотя уже понимал сам, что к чему. Но хотел узнать мнение недруга-коллеги, с которым пришлось объединиться.

— Место ему нужно, — пожал плечами Штосс. — Мейер стар. И должность старшего лекаря освободится так или этак, годом раньше, годом позже. А тут дознание. Мейера если и не выгонят… То всё равно помешают его репутации, и старшего лекаря придётся выбирать нового, а Мейер будет уже с пятном. Чистенькому и любезному супротив него стоять будет одно удовольствие.

Дальше мы разделились, и каждый пошёл своей дорогой, как и положено на облаве.

Мы решили спасти Мейера любой ценой. Каждому из нас он помогал. Мы знали, что он хороший лекарь. А потому были готовы потрудиться ради его репутации.

Никитин взял на себя людей. Сиделки, служители, банщик, все сотрудники, которых порой не замечаешь, но иногда о происходящих событиях они всё узнают раньше начальства.

К вечеру он принёс информацию. Сиделка Лукерья вспомнила, что недели три назад господин Званцев дважды расспрашивал её про смерть Полозова, всё выпытывал, кричал ли покойный, звали ли Мейера ночью и записал ли тот хоть что-нибудь в лист. Объяснил этот допрос тем, что так для порядка надобно.

А банщик божился, что видал, как помощник Званцева носил пакет к Воспитательному дому, на Мойку, аккурат в те самые дни. К тому дому, при котором заседает совет и в который стекаются такие бумаги.

Интересно получается…

Что ж, Никитин и Штосс уже сделали всё, что могли. Настал мой черёд.

Я взял на себя медицину. Скорбный лист Полозова я поднял из архива и просидел над ним вечер, а потом другой, сличая с журналом дежурств.

Картина выходила предельно ясная: водяночная болезнь в последней степени, отёки до паха, дыхание сидя, синие губы. Другими словами, хроническая сердечная недостаточность третьей стадии. Ситуация, из которой и в двадцать первом веке вытащить пациента было уже практически невозможно.

Сердце, изношенное шестьюдесятью годами службы и наливок, сдавало по всем правилам. И самое главное — Мейер тоже делал всё по правилам. Наперстянку давал, покой дал, лишнюю воду