Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

Понятное дело, что такого больного не вытащил бы ни он, ни я, ни вся медицина моего века с её аппаратами. Пропуски в листе точно были, ночная запись за последние сутки короткая. Оттого короткая, что писать там было уже нечего, кроме часа смерти.

Из всего этого я и сложил документ. Тот, который писать умею очень хорошо. Не жалобу, не оправдание. Медицинское заключение.

Сухо, по пунктам, с выписками из листа и журнала. Течение болезни расписал, указал, что лечение полностью соответствовало науке во всём. И добавил, что исход при водяночной болезни в сей степени неотвратим, что подтверждаю знанием и практикой.

И отдельной строкой про «пропуски» Мейера указал, что это лишь краткость записи. Исход был очевиден, поэтому расписывать в скорбном листе целое полотно при осмотре пациента уже не было смысла. Так что сокрытием его состояния это считать нельзя.

Нелеп тот, кто подал эту жалобу, но не Карл Мейер. Уж точно не он.

Дальше ход перешёл к третьему члену нашей упряжки. Снова к Штоссу. Он должен был закончить то, что начал. Сделал то, чего не сумели бы мы с Никитиным вместе взятые. Он составил к моему заключению сопроводительный рапорт. По всей форме, с оборотами, с поклонами, с точными ссылками на положения, о которых я и не слыхивал. Две бумаги легли одна к другой. Как лезвие к рукояти!

— Подписи, — сказал Штосс, перечитав. — Ваша и моя, Салтыков. Никитин, вам подписывать не советую, вы человек маленький. И, уж простите, вас сомнут первым, случись что. Не спорьте, это не благородство, а обычный расчёт.

Всё собранное мы понесли Робеку.

Главный врач уже воротился в больницу к тому времени серый. Весь серый, будто постаревший. Похоже, ему самому пришлось пережить много выволочек. Но этому скоро придёт конец.

Мы пришли на помощь.

Робек молча выслушал, молча прочёл обе бумаги, раз и другой. Потом поднял на нас глаза, и я увидел, как он впервые за всё время разборок с Мейером начал меняться. И в лучшую сторону.

— Ранее я вам уже сказал, что всё решено, — он положил ладонь на бумаги. — Так и было. Решено было тихо удалить старика на покой, чтоб сор из избы не выносить, а Карл Фёдорович со своей немецкой честью и сам уже прошение об отставке писал. Я к нему затем и ездил, отговаривать, да без вашего вот этого, — он постучал пальцем по заключению, — отговаривать мне было нечем. А теперь есть. Теперь, господа, это уже можно превратить в настоящую борьбу. И теперь я знаю, как организовать спасение Мейера с помощью ваших документов. И приложу своё мнение, а затем всё повезу сам. Благодарю вас, господа. Хорошо постарались!

Повёз он завтра же. А ещё через два дня по больнице, из конторы, тем же почтовым трактом, каким ходят все казённые сообщения, пробежала новость.

Та новость, которую мы так ждали.

Дознание по старшему лекарю прекращено. Мейеру поставлен небольшой штраф за неполноту скорбных листов. Только и всего!

Допуск возвращён.

Карл Фёдорович явился на службу в понедельник, к утреннему обходу. Ничуть не изменился за это время. А стоит отметить, с делом Мейера мы разбирались почти целую неделю. С тринадцатого по восемнадцатое сентября.

Он обошёл палаты, сделал Фролу замечание за пыль на подоконнике, а под конец обхода задержался возле нас троих, стоявших, по случайности, рядом.

— Господа, — сказал он, глядя куда-то между нами и по-немецки чеканя каждое слово. — Я старый человек и знаю цену таким чудесам. Чудес таких точно не бывает. Зато бывают люди, на которых можно положиться, — он коротко, по-военному наклонил голову. — Я помню долги. Никогда не забуду ваш поступок.

И пошёл дальше, ругаться с экономом за сырые дрова. Никитин глядел ему вслед, сияя, Штосс сухо усмехался, всё так же поглядывая в бумаги, а я думал о том, что этой тройке, ещё неделю назад немыслимой, нынче цены нет, и что в этой больнице у меня, кажется, впервые появился тыл.

Насчёт Штосса, конечно, уверен быть не могу. Человек он сложный, и между нами до сих пор многое не разрешено. Но поработали мы на славу.

Званцева по иронии судьбы я встретил в тот же день в коридоре. Он поклонился мне первый, ровно, и в светлых глазах его не было ничего, кроме приличной любезности.

Тот ещё гад! Я едва сдержался, чтобы не высказать ему всё это в лицо.

Доказать мы не могли ни строчки, и он это знал и знал, что мы об этом знаем. Я лишь поклонился в ответ.

И это нормально. В этом веке таким поклоном объявляют войны.

Под вечер меня перехватил Робек в хорошем настроении.

— Чуть не забыл за всей этой грязью. Мастер ваш прислал первые шесть трубок, у меня в кабинете стоят. К концу месяца, пишет, будет дюжина.

Да, договор с мастером заключён, и я договорился о том, чтобы он мог напрямую связываться с Робеком.

Фактически на данный момент мы образовали стартовый квартет, от которого далее пойдёт развитие медицины. Я, Робек, Бутурлин, и мастер Сила Гордеевич.

Позже я планирую подключить к этому делу ещё одного человека, но пока спешить с этим явно не стоит.

Итого дюжина трубок… Начало положено.

Я шёл домой пешком и катал в голове мысли о стетоскопах. К концу месяца дюжина, за ней вторая. Обе, по уговору, даром отдадим: одна в Мариинскую, другая — в военный госпиталь. С октября лекари начнут слушать, но предстоит ещё пересчитать и сравнить, что из этого выйдет.

Как изменится смертность, какие будут находки, ошибки — и всё это в цифрах. Столбец к столбцу.

Пока что остаётся только ждать, считать и…

Не помешает составить справочник. Текст, который поможет лекарям пользоваться трубкой. Вот этим в ближайшее время и займусь.

* * *

Лёгочный пациент Авдеев меж тем шёл на поправку так ладно, что любо было глядеть. Серебряная трубочка, заказанная мною у ювелира со Столярного и вставшая мне в четыре рубля, служила исправно. Отлично заменила трубки, через которые выводился гной ранее.

Теперь идёт на поправку, жар спал, и парень уже сидел, ел за двоих и клянчил у сиделок то кваску, то новостей. Через неделю я рассчитывал трубочку убрать вовсе.

И скромная моя слава сыграла со мной шутку. Не добрую и не злую. Скорее неожиданную.

За мной прислали людей. За полночь. И по одному тому,