Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

Карл Фёдорович Мейер куда-то пропал, и я всё ждал, когда о нём появятся хоть какие-то новости.

Вот они и появились. Но добрыми они не были.

— Михаил Алексеевич… — он затворил за собой дверь перевязочной и понизил голос. — Я сейчас в конторе был, за жалованными ведомостями. Писарь проговорился. На Карла Фёдоровича бумага пришла. Из Совета. Дознание по нему открыто, и покуда оно идёт, к больным его велено не допускать. Вот отчего его который день нет. Ему сюда ходу нет, Михаил Алексеевич! Пишут, будто сомнение есть, может ли он вообще при больнице состоять! Вы только подумайте! Как же так?

Проклятье…

Мейер. Старший лекарь. Человек, который первым принялся помогать мне в этой больнице. Он же поставил меня к Никитину и ни разу, ни единого раза не сделал мне подлости, хотя возможностей у него было больше, чем у всех прочих, вместе взятых.

Сомнение, может ли он состоять при больнице…

Нет, чушь какая-то, быть того не может. Этот человек уже много лет лечит людей. Да, Мариинской ещё и год не исполнился, но не мог он здесь ничего наворотить. Это невозможно.

— Дознание по какой части? — спросил я. — В чём обвиняют?

— Писарь не знает. Бумага закрытая, у Робека лежит. Только… — Никитин замялся. — Михаил Алексеевич, вы ж понимаете, откуда такие бумаги растут. У нас в больнице их только один человек сеет.

Я прекрасно понимал, о ком идёт речь. Знаю одного доносчика. Очень хорошо знаю.

Штосса мы нашли в его каморке при аптечном покое. Он сидел за конторкой, над вечными его бумагами. Поднял голову на грохот двери и тут же произнёс:

— Салтыков. Стучаться в этой больнице уже не принято?

— Не до церемоний, — я подошёл к конторке вплотную. — На Мейера открыто дознание. Ему запрещено ходить к больным. Бумага пришла из Совета. Мне спросить вас, господин Штосс, или вы сами скажете?

Я ждал чего угодно. Привычного яда, казённой отповеди, ледяного «не ваше дело». Но уж точно не ждал того, что в итоге увидел.

Штосс переменился в лице. Глаза его замерли, а из лица ушла кровь разом, будто давление его резко упало. Шок. Никак иначе и не описать.

Перо выпало у него из пальцев и легло поперёк бумаги, брызнув кляксой, а он этого даже не заметил.

— Что вы сказали? — переспросил он тихо. — Дознание? На Мейера?

— Вы прекрасно слышали.

— И вы… — он медленно поднялся из-за конторки. — Вы пришли сюда, ко мне, потому что решили, что это я? Что я написал⁈ На Мейера!

— А кто в этой больнице чаще всех пишет доносы, господин Штосс? — не выдержал Никитин.

— Я пишу! — Штосс ударил ладонью по конторке так, что подпрыгнула чернильница. — Я пишу рапорты, господа. Рапорты по форме, о том, что вижу в палатах, и под каждым стоит моё имя, извольте прочесть хоть все. Я писал на вас, Салтыков, и напишу ещё, коли будет за что. И вы будете знать, что это я, потому что я не доносчик, а служу, как умею. Имя своё не скрываю. Но… но Мейер… — голос его сел, и он договорил уже почти шёпотом. — Карл Фёдорович меня в эту больницу привёл. Всему, что я умею, у него выучился. На Мейера мне писать нечего. И некому. Он последний в этом здании, о ком можно было бы написать хоть одно нехорошее слово.

Мы с Никитиным глядели на Штосса и оба понимали одно: так не играют.

Бледность не сыграешь, кляксу не сыграешь, этот севший голос тоже не сыграешь.

Передо мной стоял человек, которому только что сообщили о беде. И он встревожен. Отсюда я понял, что он не виновен.

— Тогда кто накликал беду на Мейера? — спросил я уже другим тоном.

— Не знаю, — Штосс опустился обратно на свой табурет. — И это, Салтыков, пугает меня больше вашего. Я думал: знаю всё, что пишется в этих стенах.

Договорить нам не дали. За окном каморы, во дворе, простучали копыта, и я увидел, как к крыльцу подали карету. По двору, придерживая шляпу, скорым шагом шёл Робек.

Я успел перехватить его у кареты.

— Михаил Михайлович! Два слова. Про Мейера…

— Не теперь, Салтыков, — Робек даже не замедлился. — Дела у меня. К нему и еду, с ним и буду говорить, — он уже поставил ногу на подножку, обернулся, и на секунду мне показалось, что он всё-таки скажет правду. Но всё же он решил смолчать. Только уронил: — Поздно спрашивать. Всё уже решено. К великому сожалению.

Робек уехал. Мы остались втроём: я, Никитин и Штосс.

Странная получилась картина. Ещё утром любой в этой больнице сказал бы, что мы втроём вместе никогда в жизни не соберёмся.

— Решено, — повторил Штосс, глядя вслед карете. — Слышали? Дознание идёт, а у них уже решено. Так не дознаются, господа. Так закапывают невиновного!

— Кому это может быть надо? — Никитин переводил взгляд с него на меня. — Кому Карл Фёдорович мог дорогу перейти? Он же мухи не обидел. Он настоящий лекарь… Хороший человек!

— Тихий человек на заметном месте, — подметил Штосс. — Место старшего лекаря, Никитин, — это подписи. Под закупками, под аптечными счетами, под всем, что течёт через эту больницу. Тихий честный человек на таком месте кому-нибудь да мешает. Всегда.

Я прогнал несколько вариантов. И тут неожиданно всё в моей голове сошлось воедино.

И тогда я заговорил.

— Господа! — бросил я. — Кажется, у меня есть мысль, как выяснить, что стряслось на самом деле. Мы ещё можем спасти господина Мейера.

Глава 4

Мысль моя, которую я решил озвучить своим господам компаньонам, была проста до неприличия, и в этом состояла вся её сила!

Пока что получается, что мы собираемся воевать вслепую. Кто написал, что написал, в чём винят — ничего из этого мы не знаем, а гадать на кофейной гуще лекарь не должен.

Лекарь обязан собирать информацию, анамнез. Этим и нужно заняться, чтобы помочь нашему коллеге Мейеру.

— Прежде чем лечить, господа, надобно прочесть эту историю как анамнез. Как скорбный лист, — сказал я им тем же вечером, в кабинете у Штосса. Сидели мы при одной свече и обсуждали план