Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

Вскоре явился Робек. Пришёл, встал в изножье, скрестил руки на груди и объявил коротко:

— Смотрю. Не мешаю. Понадоблюсь — скажете.

Больше от него и не требовалось. Главный врач в свидетелях — это половина защиты от будущего доноса. Что бы ни вышло, он видел всё своими глазами.

А следом, будто по расписанию, в дверях объявился Штосс.

Я ждал этого. Штосс всегда объявляется там, где пахнет либо моим триумфом, либо провалом, и заранее не угадаешь, чего он жаждет сильнее. Он встал у стены и оглядел разложенный инструмент долгим взглядом знатока.

— Грудь резать надумали, — произнёс он. — Эмпиему, да?

— Её самую, — я не отвлёкся от работы. — Гной меж лёгким и рёбрами. Выпускать буду.

— Многие выпускали, — Штосс шагнул ближе, но голос его звучал спокойно, без обычного яда. — Мало кто досчитывал больного до вечера. Знаете, отчего они мрут, господин Салтыков?

Я поднял на него глаза. Вот это уже интересно. Он спрашивал не для того, чтоб уличить. Он спрашивал так, как спрашивает человек, который сам знает ответ и хочет проверить, знаю ли я.

— От спешки, — сказал я. — Выпустишь всё разом — нутро сместится, сердце остановится. Оттого выпускать буду помалу, с передышками.

Что-то в лице Штосса дрогнуло. Он ничего не ответил, только чуть склонил голову набок и остался стоять.

Я вернулся к Авдееву. Опий взял своё: парень обмяк, веки набрякли, взгляд плавал, но в себе он был.

— Слышишь меня, Авдеев?

— Слы… шу, барин, — язык у него ворочался тяжело. — Дурно как-то… кружит…

Пошла анестезия. Можно работать.

— Так и надо. Держись за это чувство, оно тебя от боли отведёт, — велел я. — Никитин, держите за плечи спереди. Твёрдо. Он поплывёт, но валиться ему нельзя.

Усадил я его боком, руку задрал ему на голову, чтоб развести рёбра. Место я нашёл ещё вчера — там, где перкуссия давала мёртвый, глухой звук, и куда вчера входила игла. Обмыл кожу вином, не жалея.

Обезболить местно мне нечем. Ни новокаина, ни шприца с полой иглой, которым такое вводят, здесь не придумали и придумают ещё не скоро. Кокаин Коллер применит в глазной хирургии только в тысяча восемьсот восемьдесят четвёртом. Всё, чем я располагаю — это опий внутрь и быстрота собственных рук.

Хирург этого века так и трудится. Режет быстро, пока больной ещё жив. Иначе никак.

— Терпи, Авдеев, — сказал я, беря скальпель. — Жечь будет сильно, но недолго. Дыши глубоко и помни, что позже тебе станет лучше. Обещание я дал.

— Терплю… барин… — выдохнул он.

— Михаил Михайлович, глядите за лицом, — попросил я Робека, беря скальпель. — Как побелеет до синевы или губы посинеют — кричите тотчас.

Я нащупал ребро, отступил по верхнему его краю. По нижнему нельзя, поскольку там борозда, а в ней артерия, вена и нерв. Задену — и зальёт тут всё так, что уже не важно, что там в груди.

Вдох. Короткий разрез. Поперёк, над ребром. Авдеев дёрнулся, застонал сквозь зубы, Никитин навалился, удержал. Кровь пошла скудно, как я и хотел.

Значит, попал в межреберье. Всё чисто!

— Держите. Ещё немного, — попросил я.

Я развёл края тупым концом зонда, прошёл глубже. Следовал осторожно, слоями, чувствуя каждую ткань подушечкой пальца.

Плевру — оболочку, окружающую лёгкие — размашисто резать нельзя. Там под ней лёгкое, спавшееся, поджатое гноем, но живое. Проткну его… и всё. Можно считать, зря трудились.

И вот оно — тот самый податливый упор, за которым пустота, набитая дрянью. Я ввёл кончик зонда, чуть надавил.

Хлынуло.

Густой жёлто-зелёный поток пошёл в подставленный таз, и по палате разлился тот самый сладковато-гнилостный дух, от которого Фрол отшатнулся, а Никитин побелел, но плеч не разжал. Молодец. Хоть и молод, неопытен, но трудится на славу.

— Пошло, — выдохнул Робек за спиной. В голосе его звучало неподдельное изумление. — Батюшки, сколько же его…

— Много, — согласился я, не отрываясь. — Никитин, считайте пульс. Вслух.

Никитин нащупал запястье больного свободной рукой.

— Идёт… ровно идёт… Частит малость, но ровно.

Я дал стечь. Посчитал на глаз, чуть меньше чашки. И остановил. Прижал, перекрыл ток пером-канюлей и зажал пальцем.

— Всё, передышка, — заключил я.

— Барин, так ведь ещё полно осталось! — не выдержал Фрол. — Стоит ли бросать на середине?

Я снова объяснил свою мысль о том, как может остановиться сердце. На этот раз поведал об этом всем коллегам. Но подал это так, будто мне это знакомый лекарь из Москвы посоветовал.

— Выпустим малыми долями. Сегодня часть уберём, потом трубку оставим и обвяжем. Завтра ещё выведем. И так, пока не очистим нутро его. Справимся!

— Пульс частит сильнее, — вдруг подал голос Никитин. — И бледнеет он, барин.

Я глянул на Авдеева. Точно…

Лицо серело, на лбу выступил липкий пот, глаза закатывались.

— Никитин, ниже голову ему… — начал раздавать команды я.

И тут произошло то, чего я не ждал.

Штосс тут же оказался рядом. Не дожидаясь оклика, он шагнул к койке, подхватил обмякшего Авдеева с другого боку, затем придержал его голову и коротко бросил:

— Ноги выше. Тюфяк под пятки. Живо!

Фрол, последовав указанию Штосса, сунул свёрнутый тюфяк под ноги больного. Кровь отхлынула обратно к голове, и через несколько долгих ударов сердца лицо Авдеева порозовело, взгляд прояснился.

— Отпустило, — выдохнул Штосс.

И только сейчас немец заметил, что стоит со мной плечом к плечу и держит моего больного. Однако он не отдёрнулся. Остался стоять и выполнять свою задачу.

Дальше мы работали молча и слаженно, будто и не враждовали никогда. Я обвязал канюлю, вывел конец в подставленную склянку, закрепил на груди полосой холста.

Штосс держал, Никитин считал пульс, Робек следил за лицом. Хорошая вышла работа. Командная, я бы даже сказал! Всё так, как и должно быть. Жаль только, анестезиолога не хватает…

Когда я наложил повязку и мы уложили Авдеева обратно на подушки в положении полусидя, он вдруг вздохнул. Вдохнул полной грудью и не смог слёз сдержать. Столько мучений пережил, и всё оказалось не зря.

— Дышу, барин, — пролепетал он. — Ей-богу, дышу…

— Дышишь, — я вытер руки. — Я ж обещал. Теперь спи. Завтра ещё разок потерпишь, и совсем полегчает.

Он закрыл глаза и