СМЕРШ-1944. Книга вторая. - Павел Барчук

class="p1">— Значит, задача такая, орлы. Выжимаем из Аптекаря всё до последней запятой. Место высадки. Пароли. Сигналы. Описание Гостя. Сопровождение. Куда его ведут после квартиры Хромого. Что должно быть в саквояже. Есть ли третья точка. И, обязательно, — связан ли он с Борисовым. Ясно?

— Ясно! — ответили мы с Мишкой хором.

Светлов тоже что-то пискнул, но очень невнятно. Он ещё не отошёл от перспективы возможного расстрела.

— Соколов, — Сергей Ильич снова посмотрел на меня. — Вести допрос будешь ты.

Мишка тихо хмыкнул, но промолчал. Карась прекрасно понимал: да, он старший по званию и командир группы, но доверительные беседы у меня выходят лучше. Бывший марвихер уже давно смирился с данным фактом. Даже если где-то в глубине души его это коробило, он никогда не возражал. Главное — результат.

— Принято, товарищ майор, — козырнул я.

— И ещё. — Майор снова затянулся. — Аптекарь — профессионал, работал ещё с сигуранцей. Расколоть его в лоб не выйдет. Соображай, как играть с этим гадом.

— Соображу, товарищ майор.

— Тогда пошли. — Сергей Ильич поднялся, взял со стола фуражку, сунул под мышку одну из папок со стола. Так понимаю, личное дело Аптекаря. — Хватит лясы точить.

Назаров направился к двери, Светлов тут же метнулся вперёд, открыл створку. Мишка снова хмыкнул, но уже громче. Взглядом показал мне на комсомольца. Типа, посмотри, наш-то как суетится. Я усмехнулся, кивнул в ответ.

— Если не в курсе, — бросил Назаров через плечо, переступая порог кабинета, — у меня со слухом, Карасев, всё нормально. Слышу твоё мычание отлично. Хватит там за спиной начальства кривляться. А ты… — Внимание майора переключилось на Светлова, который всё ещё стоял возле двери, придерживая створку. — Лучше бы с таким рвением врагов ловил.

Мы с Мишкой снова переглянулись и оба расплылись в улыбке. Всё-таки майор у нас — огонь мужик.

А вот Светлов очередной шутки не понял. Загрустил ещё больше.

Мы всей компанией дружно спустились в тюремный блок. Комсомолец топал следом. Сергей Ильич решил, что лейтенант сегодня будет выполнять роль стенографиста. Набираться опыта.

Прошли через стальную решётку, короткий тамбур, обитую полосами железа дверь. За стойкой дежурки, как и ночью, сидел Рябинин. Всё с тем же ровным, ничего не выражающим лицом. Кажется, у этого мужика мимика физически отсутствует.

— Гуревича в третью, — коротко скомандовал Назаров. — Немедленно.

Рябинин молча кивнул, снял с латунного крючка ключ и скрылся в глубине коридора.

Мы прошли в обозначенную майором допросную.

Она отличалась от двух других разве что расположением — находилась ближе к вентиляционному колодцу. В остальном — те же серые стены, несколько стульев, стол, привинченный к полу, тот же жестяной колпак лампы под потолком. Аскетизм, доведённый до совершенства. Ничего лишнего, что могло бы отвлечь допрашиваемого или послужить ему оружием.

Пока конвойные вели Аптекаря, мы разместились в комнате.

Назаров устроился за столом по центру, спиной к дальней стене — прямо напротив стула для Гуревича. Мишка занял место справа от майора. Классический вариант: арестант будет вынужден постоянно переводить глаза с одного на другого, дробить концентрацию.

Светлов примостился с краюшку, придвинул к себе чернильницу и стопку чистой бумаги. Разложил перья, поправил промокашку. Руки у комсомольца еле заметно дрожали. Оно и понятно — до сегодняшнего дня ему стенографировать доводилось разве что комсомольские собрания.

Я пока никуда не садился. Мне нужна свобода перемещения, чтобы в нужный момент либо оказаться совсем близко от диверсанта, либо на расстоянии. Посмотрим, как пойдёт.

За дверью послышались шаги конвойного. Тяжёлые, размеренные. Их разбавляло шарканье ног Аптекаря. Ранение в давало о себе знать.

Дверь скрипнула.

Конвойный ввёл Гуревича.

Аптекарь был одет в казённую рубаху. Штаны на нём остались те же, что и при задержании. Из-под рубашки виднелись бинты, наложенные на плечо. На носу — те самые круглые очки в тонкой оправе, через толстые линзы серые глаза казались непропорционально большими.

Ни следа усталости от бессонной ночи. Ни намёка на боль в раненой ключице. Ни грамма страха.

Перед нами был собранный, готовый ко всему человек. Канцелярскую крысу он больше из себя не разыгрывал.

Гуревич опустился на стул, конвойный вышел из допросной и прикрыл дверь.

Я не спешил. Подошёл к столу, взял папку, раскрыл её. Несколько секунд пялился в машинописный текст, которым была изложена биография Гуревича. Дал паузе разрастись до более весомой.

Аптекарь сидел ровно, чисто по внешнему виду оставался спокоен. Смотрел он не на меня, а куда-то в промежуток между Назаровым и Мишкой, чуть выше их голов. Взгляд человека, у которого совесть чиста, а нервы под контролем.

Назаров сунул руку в карман, вытащил зажигалку и щёлкнул ею. Звук был резкий, неожиданный. Майор проверял, насколько диверсант напряжён. Хрен там. Гнида даже бровью не повёл.

— Гуревич Семён Лазаревич, — заговорил я наконец канцелярским тоном, будто зачитывал сводку. — Тысяча девятьсот первого года рождения, Одесса. Образование — Одесское фармацевтическое училище, окончил в двадцать шестом. Работал провизором в аптеке номер шесть по улице Ришельевской…

— Простите, — перебил меня Гуревич.

Тихо, вежливо, но твёрдо. Как поправляют собеседника, допустившего невольную неточность.

— Слушаю, — с таким же умным, флегматичным выражением посмотрел ему в лицо, поверх папки, которую держал в руках.

Похоже, у нас сейчас полным ходом шла игра, кто кого переплюнет в вежливости.

— Аптека была не шестая, а четвёртая. Владельцем до национализации числился Аркадий Соломонович Штейн, он же меня и принял в двадцать восьмом. После двадцать девятого она стала государственной, но номер за помещением сохранили. Вы, пожалуйста, называйте правдивую информацию.

Он произнёс это с такой мягкой, извиняющейся интонацией, что впору было почувствовать себя конченым идиотом, поленившимся толком проверить документ.

На самом деле номер аптеки я назвал неправильно осознанно. Это была первая проба на прочность. Если биография фальшивая, он бы не заметил ошибку. Но Гуревич проверку прошёл, как отличник вступительный экзамен. Мало того, мгновенно вычленил неверные данные — так ещё снабдил уточнение фамилией и датой. Профессионал.

— Благодарю, — кивнул я. — Шестнадцатое октября сорок первого — начало румынской оккупации Одессы. Что происходило с вами дальше?

Он ждал этого вопроса. Помолчал столько, сколько положено помолчать человеку перед тяжёлой частью повествования.

— Я не эвакуировался. Мать — семьдесят два года, гипертония, лежачая после инсульта тридцать девятого. Отвезти её было некуда. — Гуревич снял очки, принялся вертеть их в руках. Типа испытывает сильные моральные терзания и