Пасынки - Елена Валериевна Горелик

— К чёрту ружья! Возьмите луки и отстреливайте любого, кто у врага вздумает командовать!

Она знала, что ни один альвийский воин по доброй воле не расстанется с луком. Её прежние бойцы наверняка везли их в обозе. Жаль, собственный лук не пережил войны в Саксонии, а стрелять из чужого ни один альвийский князь не будет… Альвы, как известно, превосходные стрелки. С пятисот — не с пятисот, но с трёх сотен шагов снимут любого.

Именно это ей сейчас и требуется.

— Вынимай патрон!.. Скуси патрон!.. Клади в дуло!

Орда всё ближе. Может, и не десять тысяч, а восемь-девять, но их-то, даже вместе с обозниками, лекарями, женщинами и детьми, менее двух с половиной тысяч. Треть — попросту не бойцы. Но, отчего же императрица всероссийская, урождённая княжна Таннарил, не испытывала беспокойства?

— Вынимай шомпол!..

Нынче только гарнизонная конница да Ингерманландский драгунский полк носили зелёные кафтаны. Гарнизонных в синие мундиры нового образца пока руки не дошли переодеть, а ингерманландцам оставили зелёный цвет обмундирования, сменив лишь покрой, в награду за заслуги. В больших сражениях полк не участвовал, но заслуги были. Из тех, о которых принято говорить лишь в высоких кабинетах и за закрытыми дверями. Мустафа-ага, бывший комендант Азова, мог бы подтвердить, да.

— Мы готовы, — где-то рядом слышится мелодичный и нарочито негромкий женский голос. Альвийка, целительница, урождённая княжна Аэнфед, ныне графиня Елизавета Брюс. Её муж был при штабе генерал-лейтенанта Измайлова.

— Надеюсь, раненых будет немного, Галариль…

Пока люди забивали пули в стволы, альвы, скинув кафтаны с правого плеча, без суеты надевали тетивы на древка своих составных луков, усиленных роговыми накладками. Стрела, выпущенная из такого, летела больше, чем на полторы тысячи шагов, а с близкого расстояния пробивала любую кольчугу. Ни татары, ни ногаи доспехов уже лет двести как не носили. Зачем они татям ночным, которым главное — побольше нахватать и поскорее убежать?.. Альвы — стрелки не чета этим кочевникам. Альвов мало, но, если они начнут прицельно выбивать начальствующих, орда на какое-то время потеряет управляемость. Кто-то обязательно не выдержит и побежит, а за ними побегут и остальные.

Уже не только остроухие, но и люди слышали выкрики: «Алла, алла!» Уже было видно, что лошадёнки у всадников низенькие, степные, а одёжка убогая. Точно — ногаи. Но среди них в первых рядах выделялся некто верхом на великолепном белом коне и в богатом халате.

Вот и первоочередная цель. Зря этот павлин так вырядился.

— Взводи курки!.. Прикладывайся!..

Начали прилетать и втыкаться в борта возков первые стрелы. Ногайские луки дешёвые и слабые, но и враги близко. Очень близко… недостаточно близко для хорошего, эффективного залпа.

Они выстоят. И не таких врагов видала Раннэиль. Она дожила до сего дня. А враги — как правило, нет.

— Командуй, Васильич. Считай, что я — твой солдат.

Ещё ближе. Ещё…

— Пали!

* * *

Всем известно, какой у альвов тонкий слух. Они в бою даже затыкали уши плотными комочками толстой шерстяной ткани, чтобы не оглохнуть от пальбы и криков. Но зато тонкостью их слуха отлично пользовался прагматичный Пётр Алексеевич. На марше это выражалось в том, что в каждой колонне обязательно было сколько-то альвов. А сами колонны шли на таком расстоянии друг от друга, чтобы остроухие могли услышать, если там случится стрельба.

Поручик Геллан, вытребовав коня у кого-то из рязанских драгун, нагнал государя, когда, судя по ландкартам, вскоре уже должна была показаться на горизонте крепостица Кызыкермен[2]. Разведка сообщила, что там не с кем драться: не крепость, а одно название, и гарнизона никакого. Местные татары и ногаи, едва прослышав о приближении русской армии, поспешили убраться поближе к Перекопу. Предупредят турок в Ор-Капу? Ну и бог с ними. И без того уже весь Крым знает, что русские сильно обиделись за набег полуторалетней давности. Потому Пётр Алексеевич не торопился. Если они явятся под Кызыкермен не сегодня, а завтра, мир не рухнет… Оттого и нагнал его гвардейский поручик-альв довольно быстро.

— Позади стреляют, государь, — встревожено доложил он. — Там, где обоз. Поглядите, уже и дым пороховой виден.

Почти полное безветрие позволяло белому с сероватыми переливами облачку медленно подниматься над местом сражения. Это не пыль. Пороховой дым ни с чем не спутать.

Геллан всего лишь на миг встретился взглядом с императором…и отвёл глаза. Он, опытнейший воин, лучший разведчик русской армии, без страха ходивший на самые сложные задания — испугался. Ибо император сейчас был во власти непредставимой для альва ярости.

— Пехоте — строиться в каре! — Пётр Алексеевич, как обычно в таких случаях, долго не раздумывал. — Оставаться на месте. Командует Миних[3]. Драгуны — за мной!

Геллан только и успел подумать, что куда разумнее было бы отправить во главе кавалерии кого-то другого. Но император меньше всего нуждался в его советах. Он сейчас вообще не был способен прислушиваться к чьим-либо советам.

«Если за свою жизнь и свободу он когда-то отдал Азов, то что отдаст за жизни жены и детей? — подумал альв, присоединившийся к конному строю. — Не исключено, что кто-то сдал татарам местонахождение императрицы и наследников… Узнаю, кто — клинок марать не стану, утоплю в нужнике».

* * *

Драгун повернуло к атакуемому обозу десять полков полного состава. Нужно ли говорить, что ногаи, едва завидев такое грозное воинство, развили совершенно неприличную скорость в противоположном направлении? Своих мёртвых они, как обычно, бросили там, где тех застигла смерть. Разве что попытались поймать белого кабардинского жеребца, тащившего по земле запутавшийся ногой в стремени труп в богатом халате. Но кабардинец был ранен и напуган, и поймать его довелось уже кому-то из пермских драгун. А найденное за пазухой халата письмо, писаное по-турецки узорчатой арабской вязью, было адресовано нуреддину Фетиху Гирею[4], и начиналось со слов «О мой драгоценный племянник, восходящее солнце нашего рода…»

— Это мы вот сейчас татарского царевича, что ли, угробили? — хмыкнул в усы полковник Чебышёв, ознакомившись с переводом письма.

— Там этих Гиреев что мышей в амбаре, — мрачно ответил Пётр Алексеевич, не сводя глаз с жены, стоявшей в шеренге ингерманландцев. — Этого лишились — другого вмиг на его место найдут… Почему не велел ей убираться к бабам с детишками? — тихо, но страшно спросил он, внезапно