Пасынки - Елена Валериевна Горелик

А полковые слободы Алексашка всё-таки выстроил. Гвардейские возвели одними из первых, между Ямской слободой и городом. Так что петли он и на этот раз избежал.

* * *

— Вот здесь и редуты были, от этой опушки до той… Ничего не осталось. Время всё изгладило.

— Место узко, батюшка. Нелегко было, видать, когда шведы навалились.

— Война есть война. Супротивник политесы расточать не будет. Напротив — сделает всё, чтоб тебе более всего досадить.

— Значит, надо не дать ему таково сделать. Верно, батюшка?

— Тут уж исхитриться надо. Сумел — молодец. Не сумел — оглядись кругом и ищи свою возможность. Видишь — оба фланга лесом прикрыты. Когда швед в атаку пошёл, тем, кто в редутах сидел, худо было. Однако ж далее шведы не прошли, и обойти нас не сумели… А вон оттуда гнали их после, до самой Переволочной…

Был один из тех редких осенних дней, когда небо затянуто хоть и сплошной, но тонкой пеленой облаков, а полное безветрие и влажный воздух позволяют расслышать любой звук на довольно большом расстоянии. Только в такие дни и возможно со ста шагов расслышать, как водяные струи в реке, натыкаясь на мелкие препятствия вроде камушков или топляка, тихонечко журчат крошечными водоворотиками… Двадцать четыре с лишком года назад здесь гремела битва. Сейчас они видели перед собой ровное убранное поле, на котором деловито расхаживали грачи, подбиравшие насекомых и жалкие остатки зерна, потерянного при жатве.

Конечно, хотелось бы приехать сюда без свиты, но, увы, слишком уж многим насолил в последние годы Пётр Алексеевич, чтобы пренебрегать безопасностью. Были случаи, были. И забывать о том не стоило, в особенности сейчас, когда воистину великое дело делается. Да и не тот уже бомбардир Михайлов, чтобы самолично на врага со шпагой в руке ходить. Ведь со дня Полтавской баталии, где нашёл свой конец миф о непобедимости Карла Двенадцатого, прошло более двадцати четырёх лет, а со дня памятного гангутского абордажа — почти двадцать… Оттого и следовали за ним всегда, по меньшей мере, двое солдат из роты личной императорской охраны, состоявшей на этот день из дюжины вернейших людей. Рота, разумеется, была нештатного состава и состояла в списках лейб-гвардии Преображенского полка — чтобы не мозолить глаза окружающим иными мундирами. Одна только альвийка из свиты императрицы, на военной службе официально не состоявшая, могла себе позволить щеголять своим, по-альвийски куцым, впрозелень серым мундирчиком. И слова ей не скажи: статс-дама, ближайшая подруга государыни, хотя, манеры её за версту отдавали казармой.

Словом, даже поведать сыну о событиях четвертьвековой давности невозможно было один на один. Раннэиль прекрасно видела, как он досадовал, но порядков, заведенных с некоторых пор, не менял. Может, если бы речь шла о нём самом, давно бы наплевал на охрану, но ведь нашлись же выродки, поднявшие руку на детей…

Её императорское величество даже при мимолётном воспоминании о том холодела, и старалась думать о чём-то другом.

— А отчего же Карла в плен не взяли, коли разбили наголову? — спросил любознательный сын. Восемь лет мальчишке, вопросы из него сыплются, как горох из мешка.

— Бежал быстро, — хохотнул отец. — Всё войско по дороге растерял. После у султана турецкого из милости жил.

О том, что сам он колебался, давать сражение, или нет, а когда решился, то на каждой стоянке окапывался, словно по древнему римскому уставу, сыну не сказал. Придёт время — мальчик вырастет и сам узнает. Сейчас у него всё просто. Его отец — герой, победивший доселе непобедимого шведского короля. Ни к чему ему сейчас знать о сомнениях, одолевавших почтенного родителя… Младшенький, тот молчун и умница, предпочитает, несмотря на малость лет, постигать мир по книгам. Пётр Алексеевич уже не раз и не два говорил, что Павлуша чем-то напоминает ему братца Феденьку. Даже сейчас младший царевич не задал ни одного вопроса. Только задумчиво глядел на поле — не иначе силился представить то, что происходило здесь двадцать четыре года назад. Может, оттого он и услышал приближавшегося курьера первым, что не болтал, а молчал.

— Батюшка, гляди-ка, едет!

Гонец мчался со стороны Полтавы так, словно нёс весть большой важности. Как выяснилось, так оно и было: менее часа назад явился усталый альв из числа драгун, и привёз послание от атамана Краснощёкова. Азов — взят.

— Взят! — обрадовано воскликнул государь. — Молодец атаман! Сегодня же велю обоз ему собрать. Взять мало, ещё удержать надобно.

В этот момент он не смотрел на старшенького. Петруша состроил хитрую мордашку и раскрыл, было, рот, чтобы отпустить какую-то шуточку, но мать положила ему руку на плечо. Мальчик обернулся, и, увидев, как она отрицательно качнула головой, счёл за лучшее промолчать.

— … Мам, ну, это же правда, — говорил он ей потом, когда вернулись в город. — Что батюшка Азов туркам по договору отдал.

— Правда, — согласилась Раннэиль. — Но не всякую правду можно говорить прилюдно. Особенно тому, кого любишь.

— Батюшка бы обиделся… — признал мальчик. — А скоро мы на юг поедем, татар бить?

— Весной, сынок.

— Так долго ждать? А почему?

— Потому что зимой воевать несподручно. Холодно, и лошадок кормить нечем, трава не растёт.

— Татары же воюют.

— Татары не воюют, а разбойничают. Зерно нахватают вместе с людьми, сколько могут, а каким лошадям зерна не достанет, тех едят… Погоди, сынок, скоро сам их увидишь.

С городских стен и впрямь удалось зимой разглядеть несколько татарских разъездов. Но, давно уже знавшие о том, что царь привёл в «свои улусы» войска и сам приехал, эти разбойники вели себя на редкость прилично. Людей не хватали, сёла не жгли. Наблюдали. Наткнувшись на несколько отрядов драгун, патрулировавших окрестности, боя не приняли, убрались на запад. Где вскоре переправились через замёрзший Днепр и присоединились к своим, азартно грабившим польское Правобережье. Там в эту зиму творился такой же ад, как и год назад на левом берегу, но панство, третий год подряд увлечённое сидевшими в печёнках всей Европе «элекциями», почти не обратило на то никакого внимания.

Европа ещё смотрела свои зимние сны, только начиная мечтать о тёплом весеннем солнышке, а на южных рубежах России уже началось движение. Припасы, телеги и тягловый скот закупались ещё с осени, южный корпус всю зиму снабжали, как полагается. Склады были забиты по самые крыши.