Пасынки - Елена Валериевна Горелик

— Сами-то ногаев паситесь, — предупредил атаман, зная, что альвы в Азове не задержатся, им надлежит в Белгород ехать, где драгунский полк ещё в конце лета расквартировали. — Калмыки Дондукины их грабить пошли, так те злы будут больно. А сколь вас тут? Сотня всего.

— Ногаи не страшнее орков, справимся, — кот улыбался уже до ушей. Что за орки ещё? Небось, враги их старинные? — А вам, Иван Матвеевич, государь велел передать кое-что.

Геллан отстегнул пуговицы, вынул из кармана свёрнутый трубкой пергамент с печатью.

— Вам чин бригадирский, дающий потомственное дворянство, за взятие Азова жалован, — произнёс остроухий, почтительно, как равный равному, подавая свиток атаману. — Ещё дюжина патентов лейтенантских, коими вы отличившихся казаков по своему разумению наградите. Передам, как только вниз спустимся. Имена вписать недолго. Добыча с крепости и так ваша. О прочем в будущем году с самим императором поговорите.

— А тебе-то за Азов что, Андрей Осипович? — наконец-то в памяти всплыло отчество, что котяра вместе с именем при крещении получил.

— А меня, Иван Матвеевич, переводят в лейб-гвардию, в Преображенский полк, — вздохнул остроухий, не скрывая ироничного тона. — Часть моих подчинённых — в Семёновский. Разжалуют из конницы в пехоту.

— Зато и в чине, небось, повысят, — атаману не было чуждо честолюбие, бригадирский патент тешил душу. Но к возвышению прочих он был ревнив.

— Поручик[1] лейб-гвардии — это не чин, это должность, — уточнил альв, хотя атаман, далёкий от столичных перипетий, не совсем понял, в чём различие. — Всяко иным делом буду заниматься, нежели сейчас… Бог с ними со всеми, Иван Матвеевич. Главное мы с вами сделали, а там кому каких сластей за то отсыплют, не суть важно.

— Главное, друг мой Андрей Осипович, мы не сделали, — проговорил атаман, глядя со стены на полуразрушенный город, где уже копошились люди, разбиравшие завалы. — Главное мы токмо учали делать. Много ещё кровушки прольётся за эти берега…

Альв спорить не стал, видать, о том же подумал.

* * *

— Планы у тебя, мин херц, занятные… Откуда ж денег взять?

— Раньше находились.

— Раньше, Пётр Алексеич, подушная подать была семьдесят четыре копейки. Ныне ты сам снизил до семидесяти, а ревизских душ больше не стало. Из иных местностей пишут — до половины мужичков в бегах.

— Чему вы удивляетесь?

Серебристый голос альвийки, до сих пор тихонько сидевшей с раскрытой книгой в уютном кресле у камина, заставил их прервать разговор и обернуться.

— И правда, чему вы удивляетесь? — повторила женщина, откладывая книгу на низкий восточный столик. — Поставьте себя на место этих мужиков и поймёте, что тоже бежали бы без оглядки.

Разъяснений не требовалось: все прекрасно знали, каким образом взимаются нынче подати. По три месяца каждые полгода стон над Русью: воинские команды становятся на постой в деревни. Кормятся, само собой, за счёт местных жителей, безобразия учиняют. Дошло до того, что не только крестьяне — помещики разбегаться начали. О каком росте доходов казны может идти речь?

— Бегство надобно пресекать, — хмуро изрёк Пётр Алексеевич. — Окружать деревни и ловить беглых [2].

— Да ты, Петруша, никак, воевать собрался? — улыбнулась жена, прикрыв высоко торчащий живот концами большого нарядного платка, наброшенного для пущего тепла на плечи. — С кем? Мужик не швед, его терзать — выгоды никакой, один убыток… Алексея Долгорукова забыл? Я-то помню.

— Ты, Аннушка, в делах коммерции смыслишь менее, чем я в вышивании, — неожиданно смягчил тон государь. — Что читаешь?

— «Королевскую десятину» месье де Вобана, — охотно ответила Раннэиль. — Как видишь, родной мой, французский язык изучала не зря. И знаменит этот француз не только трудами по фортификации, оказывается. Была удивлена.

— Это не та ли книга, за которую он в немилость угодил?

— Та самая. Наверное, оттого и угодил, что попал точно в цель.

— Мы не Франция, — констатировал очевидное Пётр Алексеевич, оглянувшись на Данилыча. — Потому применять к нам рецепты месье де Вобана не должно. Как бы во вред не пошли.

— Может быть, — альвийка спорить не стала. — У нас и своё разумение есть. По доброй воле мужики со своими копейками не расстанутся, это верно. В любом государстве подати взимают принуждением… но не так же безобразно. Бегут мужики? И будут бежать, пока никого не останется, либо…

— Либо?

— … пока не исчезнет причина для бегства.

— Что же, матушка, вовсе податей не собирать? Так, что ли? — насмешливо поинтересовался светлейший. — Смилуйся, ведь по миру пойдём.

— Ну, вам-то, князь, нищета не грозит, — сказала Раннэиль, подцепив книгу со столика и обдав Данилыча такой же насмешкой. — У вас одни пуговицы на кафтане стоят больше, чем собирают податей с одной деревни за пять лет.

— Будет вам задирать друг друга, — Пётр Алексеевич пресёк назревавший конфликт на корню. — Ты, Алексашка, обо всём со мною говоришь, а как заведу речь о солдатских слободах, от меня словно тать бегаешь. Два года прошло. А что сделано?.. Ладно. Я с тебя ещё спрошу. Ежели не будут к лету строены слободы для полков, в столичной губернии расквартированных, не обессудь. Повешу на первом же суку [3]. Что до команд воинских, от постоя которых мужики бегают, то тут одними слободами не отделаешься. Списки ревизские сколь лет тому составляли? Где новые?.. Снова молчишь? Много воли взял, погляжу.

— Думал я о списках, — мрачно пробурчал уязвлённый Данилыч. — Самые верные — у помещиков, либо их управителей. Они-то точный счёт должны вести. Но ежели стребовать у них те списки, половины ревизских душ, что ещё имеются, не досчитаемся. Утаят.

— Значит, списки нужно брать не только у помещиков, — снова вмешалась альвийка, лениво перелистывая страницы. — Церковные книги.

— Дело говоришь, — согласился государь. — Но тут ещё о многом подумать надобно. Не то наломаем дров…

…Налоговая реформа была введена год спустя. Но первые результаты дала ещё через два года, когда народ уверился, что с него не станут, образно говоря, состригать шерсть вместе с кусками шкуры.

Впервые за довольно долгое время население начало расти, а не катастрофически уменьшаться от массовых побегов. Люди стали