"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

Максим поймал, полный страдания взгляд животного.

— Разрешите, я пристрелю лошадь! — крикнул. — Она мучается!

Ответом ему было изумлённое молчание.

Наконец, кто-то крикнул:

— Давай! Только быстро! И сразу бросай оружие!

Максим подошёл к лошади, снял карабин, передёрнул затвор, прижал ствол к уху лошади, нажал на спусковой крючок.

Бахнул выстрел.

Лошадь дёрнулась и затихла. Глаза её закрылись.

Максим бросил карабин в снег, поднял руки, повернулся и пошёл к немецким окопам.

Всё повторялось только наоборот. Его обыскали и сразу отвели в блиндаж, к командиру роты, на чьи позиции он вышел. Уставший, тщательно выбритый гауптман лет тридцати сидел за грубо сколоченным столом и пил эрзац-кофе из белой фаянсовой чашки. Максим уже видел такие, когда они с лугинскими партизанами бомбанули немецкий эшелон. Пижонская вещь на войне, если подумать. Хотя, чёрт его знает, у каждого свои привычки. Немцы любят считать себя высшей расой. Наверное поэтому от гауптмана отчётливо несёт застарелым потом вперемешку со свежим одеколоном.

— Вот, герр гауптман, — доложил конвоир Максима. — Перебежчик от русских. Скакал к нам на лошади с белым флагом в руке. Ну как с флагом… с тряпкой какой-то. Вот это предъявил, — солдат положил на стол листовку-пропуск.

Максим знал, что там написано.

«Пропуск. Passierschein. Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития за интересы жидов и комиссаров, оставляет побеждённую Красную армию и переходит на сторону Германских Вооружённых Сил. Немецкие офицеры и солдаты окажут перешедшему хороший приём, накормят его и устроят на работу. Пропуск действителен для неограниченного количества переходящих на сторону германских войск командиров и бойцов РККА».

— А это было при нём, — конвоир снял с плеча карабин Максима, показал.

— Поставь туда, — кивнул гауптман на ближайший угол. Взял листовку, мельком глянул, бросил на стол.

— Имья, звании-е, номьер час-ти, — на ломаном русском произнёс гауптман, разглядывая Максима.

— Колядин Николай Иванович, — отрапортовал Максим и перешёл на немецкий. — Сержант. Семнадцатый кавалерийский полк, пятая кавалерийская дивизия. Давно хотел перейти на вашу сторону, герр гауптман. Но только сейчас выдался случай.

— Говоришь по-немецки? — на этот раз в глазах гауптмана затеплился огонёк интереса.

— Так точно! С детства, мать научила, она была немка.

— Отвечай только на вопросы, которые тебе задают. Ничего сверх того.

— Слушаюсь.

— Документы?

Максим полез во внутренний карман, положил на стол свою красноармейскую книжку нового образца, с фотографией и всеми основными сведениями, включая звание и должность, номер части, грамотность и общее образование, национальность, год рождения, год призыва и прочее.

Гауптман мельком просмотрел книжку и продолжил допрос.

Максим охотно рассказал обо всём, что «знал»: состав полка и дивизии, фамилии командиров. Всё это было заранее отрепетировано, можно и нужно было говорить чистую правду, включая передислокацию дивизии, которая была назначена на третье февраля.

— Третье февраля? — переспросил гауптман и зачем-то посмотрел на часы. — То есть, послезавтра?

— Так точно, — подтвердил Максим.

Гауптман побарабанил пальцами по столу, раздумывая.

— Клаус, — обратился он к конвоиру, — доставишь этого русского в штаб батальона. В целости и сохранности, понял?

— Разрешите выполнять? — щёлкнул каблуками Клаус.

— Подожди.

Гауптман снял телефонную трубку и доложил кому-то о перебежчике (судя по тому, что услышал Максим, звонил он как раз в штаб батальона), выслушал ответ, сказал: «Яволь!», положил трубку. Заглянул в опустевшую кофейную чашку, вытащил пачку сигарет, закурил, ещё раз окинул Максима заинтересованным взглядом.

— Кстати, где его лошадь? — спросил.

— Мы её ранили, а он пристрелил, — доложил Клаус. — Чтобы не мучилась.

— Надо же, — удивился гауптман. — Гуманист. Ты у нас гуманист, русский? — обратился он к Максиму.

— Животных люблю, — уклончиво ответил Максим. — Особенно лошадей.

— В штаб батальона его, — повторил гауптман. — Вернёшься — доложишь.

— Слушаюсь! — сказал Клаус и махнул рукой Максиму. — Пошли.

Это был длинный день. Из штаба батальона, где его опять допрашивали и удивлялись его знанию немецкого, Максима отправили в штаб полка.

Там всё повторилось.

— Герр оберст-лейтенант[261], — позволил себе пожаловаться командиру полка Максим. — Я готов рассказывать одно и то же хоть сто раз, но позвольте хотя бы закурить, я уже почти три часа не курил.

На самом деле курить ему не хотелось, но по легенде Николай Колядин был курящим, а значит, нужно соответствовать.

— Кури, — милостиво разрешил оберст-лейтенант.

Максим достал кисет, припрятанный кусок газеты, ловко свернул самокрутку, прикурил от спички.

Командир полка молча наблюдал за ним.

— И всё-таки, — спросил он. — Откуда ты так хорошо знаешь немецкий язык?

— Моя мама была немка, — охотно пояснил Максим. — Из колонистов, которым императрица Екатерина Великая разрешила селиться на русской земле. Случилось это почти двести лет назад, но мама хорошо по-немецки и говорила, и читала, и писала. Меня тоже научила. А потом я уже самостоятельно учился, язык не забывал, знал, что он мне пригодится.

— Весьма похвально, — кивнул оберст-лейтенант. — Это, конечно, совсем не моё дело, но чувствуется в тебе германская кровь. Черты лица и вообще.

— Герр оберст-лейтенант, — просительно сказал Максим. — Не надо меня в лагерь. Хочу служить вашему делу и немецкому народу. Всегда мечтал об этом. А большевиков я ненавижу!

— Так-так, — сказал командир полка задумчиво. — Это, повторю, не моё дело, но