"Фантастика 2026-81". Компиляция. Книги 1-36 - Максим Шаравин

— Какую вину? — Виктор начинал раздражаться. — За то, что не хочу унижаться перед кем-то, кого никогда не видел?

— За богохульство! За гордыню! За неуважение к тем, кто создал этот мир!

Старый воин поднялся и направился к выходу. На пороге он обернулся:

— Послушай последний совет старого учителя, Виктор. Принеси покаянную жертву. Попроси прощения у богов, пока не поздно. А то боюсь, что твоя гордыня приведет к беде не только тебя, но и весь клан.

Торвальд ушел, оставив Виктора наедине с мыслями.

День тянулся мучительно долго. Виктор пытался заниматься обычными делами — проверял оружие, разговаривал с воинами, планировал тренировки. Но что-то изменилось в отношении людей к нему.

Раньше хускарлы обращались к нему просто и открыто, как к товарищу по оружию. Теперь в их голосах слышалась настороженность, в глазах — осторожность. Они по-прежнему выполняли приказы, но держались на расстоянии.

Простые люди клана — ремесленники, крестьяне, пастухи — вообще старались избегать встреч с ним. Когда Виктор проходил по поселению, они отворачивались или быстро уходили в дома.

— Чего они боятся? — спросил он у Олафа Медвежий Коготь.

Старший хускарл замялся:

— Они думают… что ты проклят богами за вчерашние слова.

— Проклят? — Виктор рассмеялся, но смех получился натянутым. — Глупые суеверия!

— Может быть, — неуверенно согласился Олаф. — Но люди есть люди. Они боятся гнева небес.

— А ты? — прямо спросил Виктор. — Ты тоже думаешь, что я проклят?

Олаф долго молчал, потом честно ответил:

— Не знаю, ярл. Но слова твои были… слишком дерзкими.

Виктор отвернулся. Если даже его ближайшие соратники сомневаются в нем, что говорить об остальных?

Вечером к нему пришла Ингрид. Невеста была бледна и встревожена.

— Виктор, мне нужно сказать тебе кое-что, — начала она.

— Слушаю.

— Мой отец… он передумал насчет нашей свадьбы.

Виктор почувствовал, как сердце сжалось:

— Что?

— Он считает, что союз с тобой может навлечь проклятие на наш клан. После того, что ты сказал вчера…

— И ты согласна с ним? — тихо спросил Виктор.

Ингрид не сразу ответила:

— Я… я не знаю. Ты изменился, Виктор. Стал другим. Раньше ты был храбрым воином, но знал меру. А теперь…

— Теперь что?

— Теперь ты говоришь как безумец. Сравниваешь себя с богами, не видишь ничего, кроме собственного величия.

— Я вижу правду! — вспылил Виктор. — А вы все трусы, боящиеся признать ее!

Ингрид покачала головой:

— Нет, Виктор. Мы просто понимаем, что есть силы больше любого смертного. Жаль, что ты этого не видишь.

Она ушла, и Виктор остался один.

Ночью небо затянулось тучами, хотя ветра не было. Воздух стал тяжелым, гнетущим. Животные в стойлах беспокойно ржали и мычали.

Виктор не мог заснуть. Он вышел из дома и поднялся на валы, окружающие поселение. Отсюда открывался вид на окрестности — темные леса, блеск реки в лунном свете, силуэты дальних холмов.

Где-то в лесу завыл волк — долгий, тоскливый звук. Ему ответил другой, потом третий. Скоро вся округа наполнилась волчьими голосами.

«Странно, — подумал Виктор. — В это время года волки обычно не воют».

Вдруг он почувствовал, что на него кто-то смотрит. Обернувшись, он увидел на ближайшем дереве ворона. Птица сидела неподвижно, глядя на него немигающим глазом.

— Опять ты, — пробормотал Виктор.

Ворон каркнул и взмахнул крыльями, но не улетел. Казалось, он ждет чего-то.

Виктор спустился с вала и направился к дому. Ворон последовал за ним, перелетая с дерева на дерево. У самого порога птица каркнула особенно громко, словно что-то объявляя.

В ту же секунду гром прокатился по небу — хотя дождя не было и в помине.

Виктор остановился. Второй раз за два дня гром без грозы. Может быть, в этом действительно есть какой-то знак?

Он поднял голову к небу:

— Если ты хочешь что-то сказать мне, Один Всеотец, говори прямо! Я не боюсь тебя!

Гром ответил ему троекратно — громче, чем прежде. Где-то в лесу затрещало дерево, пораженное невидимой молнией.

Ворон каркнул в последний раз и взмыл в небо, исчезнув в темноте.

Виктор вернулся в дом, но сон снова не шел. Он ворочался на постели, мучимый странными предчувствиями.

А утром произошло нечто, чего никто не ожидал.

Виктор проснулся от криков на улице. Выбежав из дома, он увидел, что все поселение сбежалось к центральной площади. Люди стояли кругом, показывая пальцами на что-то и возбужденно переговариваясь.

— Что случилось? — спросил он у первого попавшегося человека.

— Смотри сам, — ответил тот, указывая в центр площади.

Виктор протолкался сквозь толпу и замер.

Столб с головой Ульфа лежал на земле, переломленный пополам. Голова поверженного врага валялась рядом, а вокруг нее была выжжена трава — будто молния ударила именно в это место.

— Когда это случилось? — спросил Виктор.

— Ночью, — ответил Эрик Быстрый. — Стражи слышали гром, но думали — обычная гроза. А утром нашли вот это.

Виктор подошел ближе. Ствол дуба был толщиной в обхват взрослого мужчины, но что-то сломало его как тростинку. Выжженная земля вокруг головы Ульфа была еще теплой.

— Знамение, — прошептал кто-то из толпы.

— Боги гневаются, — добавил другой голос.

— Проклятие на наш клан, — сказал третий.

Виктор поднял голову Ульфа и водрузил на обломок столба. Мертвые глаза по-прежнему смотрели в никуда, но теперь в них чудилось что-то зловещее.

— Простая молния, — сказал он громко, обращаясь к собравшимся. — Природная случайность, не более того.

Но сам он не верил собственным словам.

К нему подошел Эйнар. Лицо старого ярла было мрачным:

— Сын, нам нужно поговорить. Наедине.

Они прошли в дом и заперлись в комнате Эйнара.

— Видишь, к чему привели твои слова? — начал отец без предисловий.

— К чему? К удару молнии? Такое случается.

— Не случается! — резко ответил Эйнар. — Молния не бьет в ясную погоду. И не ломает дубы пополам, попадая в мертвую голову.

Виктор промолчал. Отец продолжал:

— Боги подают знак, Виктор. Они недовольны твоими речами. Если не исправишь дело, беда обрушится не только на тебя, но и на весь клан.

— Что ты предлагаешь?

— Покайся публично. Принеси богатые жертвы. Попроси прощения за гордыню.

— Нет, — твердо сказал Виктор. — Я не буду каяться в том, что считаю правдой.