Многоликий странник - Кирилл Шатилов

Сана лежала тихо, словно прислушиваясь к тону его голоса, и не шевелилась. Вероятно, приступ отчаяния благополучно закончился, разница между каменным холодом пола и мягкой кроватью сделали свое дело, и она впервые за последние дни обрела здравомыслие. А оно подсказывало, что наступают моменты, когда сопротивление, подстегиваемое слепой гордостью, бесполезно, потому что ты толком даже не знаешь, где находишься, и уж тем более, сколько вооруженных стражей тебя охраняют. Разумеется, ты можешь постараться распутать или перегрызть эти веревки, можешь усыпить бдительность – интересно, правда, как? – этого насмешливого юнца, мнящего себя победителем, можешь снова завладеть оружием и броситься с мечом наперевес прочь из этого огромного дома, вниз по склону, через посты вражеских воинов, через мост, в гущу множества мелких домов, между которыми ее не так давно привезли сюда, но едва ли все это закончится иначе, чем бесславной гибелью вдали от Леса, где никто и никогда не услышит о ее жертве. Нет, это хоть и выход, но вряд ли лучший.

Локлану показалось, будто он читает мысли своей присмиревшей пленницы. Она больше не будет оказывать сопротивления. Во всяком случае, до тех пор, пока не будет хотя бы отчасти уверенна в том, что имеет преимущество. А он постарается, чтобы этого не произошло. Никогда. Ради нее же самой, хотя она об этом и не догадывается.

Взгляд его упал на окно, за узкой прорезью которого уже розовел рассвет.

– Скоро утро, – сказал он, направляясь к чулану. – Под утро сон самый крепкий. Поспи, наберись сил, а днем я снова загляну к тебе, и тогда мы попробуем договориться. А за то, что пришлось ударить, извини.

Оглядываясь через плечо на неподвижную горку под покрывалом, он подобрал с пола меч, сунул его обратно в ножны, проверил, на месте ли кинжал, и на всякий случай тщательно осмотрел спальню. Все вроде бы в порядке, ничего колющего или режущего как будто не осталось. Даже деревянный гребень, хранящий ощущение от прикосновений к ее волосам, он сунул за пазуху.

– Веревки еще никому не мешали спать, – заметил Локлан, проходя мимо кровати. – Подумай о том, сколько раз только за это утро я мог бы тебя убить и не сделал этого. Пока ты со мной, ты в безопасности.

Он вышел из покоев, плотно закрыл за собой дверь и два раза повернул в замочной скважине ключ. Прислушался. Дверь была толстой, и даже если бы девушка сейчас подняла крик, он вряд ли услышал бы что-нибудь, кроме приглушенного стона. Но Локлан не слышал ничего и счел это верным признаком того, что пленница успокоилась, а может быть, и заснула. Как бы то ни было, сейчас он готов позволить себе расслабиться и встретить рассвет пусть и не с самой светлой головой, но зато с приятным ощущением исполненного долга.

Девушка заговорила.

Рано или поздно он выспросит у нее все, что может помочь его народу победить презренных шеважа. И отец не пожалеет о том, что не отдал приказа казнить ее в каркере, во внутреннем дворе замка или на ристалище у его подножья в качестве мишени для арбалетчиков.

И еще он увидел ее такой, какая она есть. Сильная, мускулистая, с крепкими ногами, широкими плечами и хорошо развитой грудной клеткой, развитой во всех отношениях, при этом женственная и хрупкая, а порой, как сейчас, например, даже беззащитная. Как было бы замечательно, если бы когда-нибудь она перестала смотреть на него из под насупленных бровей с такой ненавистью и отвращением! Каким счастливым ощутил бы он себя, будь она не шеважа, а хотя бы просто чужеземка, вроде Вила, неизвестно откуда пришедшая и неизвестно куда и зачем стремящаяся! Или если бы в одночасье погибли все, кто знал о ее происхождении. Если бы он сам, один, нашел ее в Пограничье и привез в Вайла’тун, без сознания, притороченной к луке седла! Тогда ее не пришлось бы прятать в чулане от отца и собственных слуг, среди которых, кто знает, вполне могли найтись сумасшедшие фанатики того или иного культа, готовые выхватить из-под полы кинжал и сквитаться хотя бы и с пленным врагом за смерть близких и друзей.

Локлан вышел на витую лестницу и поднялся по ступеням до выхода на мост, ведущий на внутренние стены.

Мост был поднят.

Сидевший на карауле возле железной лебедки эльгяр дремал.

Локлан толкнул его в плечо.

Парень вскочил, ошарашено озираясь и лепеча извинения.

В другое время Локлан не пощадил бы его и немедленно отправил с надлежащим донесением к десятнику, который по-свойски наказал бы бедолагу да так, что тому не одну ночь пришлось бы спать стоя. Но сегодня с утра у Локлана было более чем благодушное настроение, и он, для порядка уточнив имя горе-сторожа – Боквар, – велел ему опустить мост.

Из расширяющегося на глазах под скрежет цепей проема пахнуло ночной свежестью.

Не дожидаясь, пока мост опустится, Локлан взбежал по нему и спрыгнул на ранты. От его внимания не ускользнуло, как мирно сидевшие в укрытии стен эльгяры дружно преобразились, стряхнули с себя сонливость и сделали вид, будто так заняты дозором, что даже не замечают новоприбывшего. Просто они привыкли к царившей здесь до сих пор безмятежности, подумал Локлан, и никак не могут взять в толк, что времена спокойствия прошли, увы, безвозвратно. Стоило бы отправить их на зиму послужить в Пограничье, чтобы там они на собственной шкуре испытали, что значит спать на посту, когда в любой момент может появиться самый что ни на есть настоящий враг, вооруженный теперь не просто стрелами, сулящими смерть, а огненными, причиняющими непоправимые разрушения.

Он прошел по рантам до заветной башенки и взобрался на свою излюбленную смотровую площадку.

Уже окончательно рассвело, и стала видна вся округа.

Локлан опустился на лавку и с наслаждением вытянул ноги. Ходить в доспехах, пусть даже легких, целый день – непростая задача. Но отец отдал распоряжение, и его нельзя ослушаться. Ракли, как всегда, прав: подчиненным, как детям, нужны не твои слова, а твой живой пример. Вот и приходится теперь носить на себе весь этот груз доспехов на случай внезапной тревоги вместо того, чтобы, как прежде, совать по утрам голову в просторную рубаху и целый день не знать забот. Хорошо еще, что прошло жаркое тело, а не то Локлану пришлось бы затевать мятеж.

Он с детства любил холод и, в отличие от большинства соплеменников, предпочитал засушливому лету морозные зимы. Здесь, на смотровой площадке, продуваемой ветром