Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Самого Макарова я увидел мельком, уже уходя: он быстрым шагом пересекал приёмную, на ходу бросая распоряжения флаг-офицеру, — весь движение, весь нетерпение, та неубывающая злая энергия, которой он держал эскадру. Увидев меня, он остановился на секунду.

— Бицзыво? — спросил он, хотя уже знал; он всегда уже знал.

— Двадцать семь транспортов, ваше превосходительство. Армия. Не отряд.

— Знаю. — Он смотрел на меня тем своим взглядом, в котором не было ни тепла, ни холода, один работающий расчёт. — Сосчитали — хорошо. Сосчитали и вернулись без потерь — ещё лучше: в море нынче в цене не геройства, а возвраты. — Он уже двигался дальше, но через плечо, мимоходом, уронил то, что я унёс с собой на всю войну: — Морскую вашу зиму вы отслужили на отлично, лейтенант. Теперь готовьтесь к худшему. Море честное: тут видно, кто на тебя идёт. На суше пойдёт другое — там убивать нас будут не японцы, а свои же бумаги да свои же дураки, и спасать придётся не от Того. Считать вы умеете — это полдела. Идите. Учитесь остальному.

И ушёл — стремительный, седой, живой; тот, кого не должно было быть на этом свете уже три недели, — и кто был, потому что один лейтенант однажды сосчитал верно. Я глядел ему в спину и думал, что вот она, главная моя награда: не крестик на кортике, а эта спина, уходящая по коридору отдавать приказы живым голосом.

Бумажный бой будет потом, а сейчас я вышел из штаба на крыльцо и остановился.

Утро поднималось над Артуром — тихое, ясное, апрельское; город лежал внизу, целый, белый, ещё не тронутый, с дымками над крышами, с колоколами к заутрене. Он не знал и не желал знать, что этой ночью в шестидесяти милях к норд-осту на его землю сошла его смерть.

В гавани на бочках стояла эскадра, целая и живая; за городом поднимались сопки, рыжие и голые, и через месяц по ним поползёт вверх, к фортам, сухопутная война.

Моя зима кончилась: задача, ради которой я очнулся в этом теле в ноябре, — не дать войне начаться с разгрома, встретить её готовой, спасти Макарова и эскадру, — была решена. Не вся история, не вся война — одна зима, одна тетрадь, одна развилка.

Но развилка состоялась: история свернула с накатанной колеи и катилась теперь не по моим книгам, а по живой, никем не написанной дороге. И на этой дороге Макаров был жив, эскадра цела, и у России в Тихом океане был флот.

А моя война только начиналась: там, за сопками, на берегу, куда этой ночью сошёл Оку со своими дивизиями, лежала сухопутная кампания — и о ней мой справочник снова знал почти всё. Цзиньчжоу, Наньшань, Зелёные горы; имена генералов, даты штурмов, цена каждой высоты.

И одно имя среди всех — имя человека, на котором продержится сухопутная оборона, как Артур держался на Макарове. Его мне предстояло сберечь так же, как я сберёг адмирала: без него крепость падёт раньше срока. Я знал день его гибели — и знал даже, что его убьёт. И у меня снова был полный карман страниц — и один-единственный шанс истратить их так, чтобы они стоили чьей-то жизни.

Михеев ждал меня внизу, у пролётки. По обыкновению он бормотал себе под нос, для порядка вселенной: неплохо бы их благородию поесть и поспать, пока дают, потому что после, чует его сердце, давать перестанут.

— Чего там, вашбродь, на берегу-то? — спросил он, подавая мне руку на подножку. — Сказывают, япошка валом валит. Правда аль брешут?

— Правда, Михеев. Валом.

— Ну, — сказал он, подумав. — Стало быть, опять работа. — Он влез на облучок и разобрал вожжи. — А вы поешьте всё ж таки, вашбродь. На голодное брюхо и беду встречать несподручно.

Я чуть не засмеялся и обещал, что поем; на душе было тяжело и ясно — разом.

Я в последний раз оглянулся на берег.

Где-то там, за рыжими сопками, на сошедшую с моря землю ступала новая война — длинная, сухопутная, та, которой я ещё не жил, а только читал о ней в книгах. Книги я помнил, но главные мои бои и главные мои потери были ещё впереди, на этом берегу.

Расписание этой войны уже лежало у меня в голове — и составлять его набело предстояло заново, и снова за всех.

Левиафайн Кейн

Порт-Артур. Лейтенант. Том 2

Глава 1

«Пока в воде»

Карта восточного берега Ляодуна — от Талиенвана до Бицзыво — лежала на столе криво, придавленная с одного угла медной чернильницей, с другого — кулаком Макарова. Кулак стоял на бумаге костяшками вниз, всем весом, и я понял: решение уже принято, и меня позвали не советоваться, а считать.

— Покажите, где стояли, — сказал он, не здороваясь. Здороваться у него на это утро времени не было.

Я обошёл стол и положил палец на бумагу — не на Бицзыво, а мористее, в раскрытую пасть залива. Там глубины ещё держали транспорт с осадкой в две сажени, и там этой ночью стояла на якорях половина армии генерала Оку.

— Здесь, ваше превосходительство. Большие пароходы — мористее, под разгрузку барж; баржи и паровые катера челноком на берег. Охранение — истребители мористее их, дозором; крейсера дальше, у Эллиотов, прикрывают с моря.

— Сколько до них от нас?

— Шестьдесят миль на норд-ост. Малым ходом — ночь. Полным — подойдём задолго до глухого часа, пока у них вахты не спят; да и труба на полном сыплет искрой — за пять миль себя окажем.

Он наклонился над картой так, что я увидел сверху его седой затылок и красную, обветренную шею, и эта шея работала, пока он молчал: ходили желваки. За окном штаба кричали чайки, и где-то ниже, в гавани, ритмично бил молот по железу — чинили после зимы то, что зима не доломала. Будничный, мирный звук. Я стоял и ждал, и знал, что он скажет, и от этого знания во рту делалось сухо.

Карту эту я помнил не по одним книгам. Соседний Талиенван в январе уже взял с крепости минный транспорт и крейсер: стопоря ход у собственной всплывшей мины, «Енисей» дал течению снести себя на своё же заграждение, а следом, посланный на выручку без карты