"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Ваша клякса умная, — сказал он. — Умных клякс не бывает. Клякса должна быть глупой.

Он вернул журнал. Айра посмотрела на смазанный хвост — неопрятный, стыдный, живой, — и следующую кляксу уронила как надо: криво, с недолётом, по-человечески.

— Приемлемо, — сказал ректор.

Больше он на её страницы не смотрел. И это, если разобраться, была самая высокая оценка, какую в этих стенах выдавали.

Кляксы, как выяснилось, были только азбукой.

За вторым журналом ректор поставил чашку с давно остывшим чаем прямо на разворот — не глядя, между делом. Поднял — под ней осталось рыжее кольцо, съевшее половину графы.

— Усталость, — пояснил он.

Он наклонил свечу над страницей, и воск лёг поверх номера круглой лепёшкой.

— Воск снимают горячим ножом, — поделился ректор. — Вместе с верхним слоем бумаги.

— Проще вырвать, — заметила Айра.

— Вырванный лист кричит. Испорченный — вздыхает. — Он перевернул страницу. — И старые тома нельзя листать резко.

Он листнул резко. Уголок с датой остался у него в пальцах.

— Ветхость.

Под конец в ход пошла склянка: капля на корешок, притёртая пальцем, — и два листа сошлись навсегда, закрыв разворот, как закрывают дело.

— Переплётный клей со временем течёт.

— Судьба, — сказала Айра.

— Судьба, — согласился ректор.

К исходу второго часа стопка кончилась. Три журнала ушли «в реставрацию» — ректор надписал на каждом ярлык своим быстрым узким почерком и сложил их отдельно, на угол. Пальцы у обоих были в чернилах: у него — по вторую фалангу, у неё — пятнами, как у школяра. Она отмывала их потом три дня, и все три дня ей это почему-то не мешало.

У порога, уже взявшись за дверь, она обернулась:

— Спасибо.

Слово вышло само, без её ведома — и повисло: такого между ними до сих пор не водилось. Ректор стоял у стола, босой, с пятном на виске, и смотрел на неё через ночной кабинет.

— Не за что, — сказал он.

Пауза. Опять не на своём месте.

— …Ещё нет.

Дверь закрылась мягко. Айра стояла в тёмной приёмной, и маятник мерил тишину, и огонёк у плеча сиял так, будто это его похвалили.

Коллекция странностей пополняется. Ректор, который портит свой архив. Клякса, которая должна быть глупой. «Ещё нет». Скоро открою лавку.

Обратная дорога шла через галерею, и галерея спала. Ночь за окнами уже разбавлялась серым рассветом, лампы горели вполсилы — и, по мере того как кабинет оставался позади, понемногу оживали. Компас работал и в обратную сторону.

На широком подоконнике, в нише у поворота, спала Дисциплина. Пегий бок мерно ходил, хвост свисал с камня, а обе передние лапы она вытянула перед собой и обняла ими пустое место. На пустом месте, на камне, остался линялый ворс — немного, клочок.

Айра прошла мимо, не замедлив шага.

День начался в полдень — раньше её не добудилось бы и землетрясение — и оказался днём Тай.

Пожар случился после обеда, у старой прачечной: занялась куча хвороста, сложенная у стены ещё с лета. Дым пошёл столбом, густой, белый, видный из любого окна академии, — и на этот дым, как на ярмарку, сбежались все, кому положено, и вдвое больше тех, кому не положено. Тай обнаружилась в самой середине событий: она таскала вёдра, командовала цепочкой, дважды ныряла в дым и оба раза выходила из него с закопчённым лицом, совершенно счастливая.

Хворост потушили в четверть часа. Стена прачечной даже не нагрелась. Прачки, выбежавшие спасать бельё, вернулись к белью. Нтары наблюдали за всем со своих трибун за поленницей — рядами, молча, не шевелясь, и впервые с постройки стало ясно, зачем эти трибуны возводились.

Брек прибыл к шапочному разбору, оглядел мокрое пепелище, построившуюся без команды цепочку и закопчённую Тай.

— Вторая внеплановая за неделю, — объявил он. — Хвалю. Дважды.

Вечером, в переходе, Тай нашла Айру сама — всё ещё пахнущая дымом, с отмытым наполовину лицом, довольная, как после выигранного боя.

— Заметная? — спросила она вместо приветствия.

— Заметнее некуда. Тебя было видно, слышно и нюхательно.

— Вот. — Тай подняла палец. — Распоряжение выполнено. Пока все смотрели на меня, никто не смотрел на всякое другое. Я не спрашиваю, на какое другое. Я теперь стратегическая единица, мне нельзя знать лишнего.

Она помолчала и добавила — тише, без всякой стратегии:

— Серак сегодня спал до обеда. Первый раз за месяц. Я проверяла: ходила мимо, слушала. Храпит. — Она сказала это так, как докладывают о победе. — Пусть их куратор подавится своими пятью часами.

Вот и вся наша военная наука: один храпит, вторая дымит, третий заваривает кляксы. Страшные люди. Совет не переживёт.

Списки вывесили на закате.

Свежий лист занял на доске главное место — с гербом, с двумя печатями, с колонками имён на весь первый курс. «Общий экзамен первого курса с применением детекторной системы. Большой зал. Явка по списку, прохождение — в порядке номеров».

И дата. Не «на следующей неделе», не «дополнительно». Завтра.

Айра нашла свою строку без труда — искать себя в списках она выучилась быстрее, чем читать. «Сол Ренн — порядковый номер шестьдесят первый». Где-то выше стояла Тай, ещё выше — Ним, чистая перед машиной, как младенец.

Толпа у доски гудела вполголоса и расходилась неохотно, как расходятся от чужой беды, которая завтра станет своей. Через двор темнел Большой зал — тот самый, с сорока шагами от дверей до возвышения. Сейчас там стояли ящики. Завтра встанет то, что в них привезли.

Она посмотрела на зал не дольше, чем смотрят на расписание, — и пошла ужинать.

Ночью, перед сном, она прогнала свои семь — трижды, как каждую ночь этой недели. Слушалось оно через раз и всегда с норовом — как дворовая собака, которая кличку знает, но признаёт её по настроению. Семь всё же держались. Восьмая не давалась ни вчера, ни сегодня: у семи, похоже, было своё мнение о её потолке. Пусть. Завтра считать будут не секунды — шаги.

Шестьдесят первая. Значит, время подготовиться будет. Целых шестьдесят чужих проходов, чтобы посмотреть, как эта штука работает, — и один мой, чтобы проверить, правильно ли я смотрела.

Говорят, перед делом полезно выспаться. Проверим заодно и это.