"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Глава 29. Экзамен

Глава 29. Экзамен

Народная наука подтвердилась наполовину: спала она как убитая, а проснулась как живая — то есть с трудом, с чужой головой и с твёрдым ощущением, что ночью кто-то подменил ей утро.

Завтрак в столовой шёл тихий и печальный, как поминки по сегодняшнему дню. Первый курс в полном составе жевал овсянку с лицами людей, которым сегодня объявят цену, — и даже старшие, которым ничего не грозило, говорили вполголоса: из уважения к чужой беде или из желания послушать её поближе. Айра съела всё. Отказываться от еды её жизнь не научила, а экзаменам эта наука и подавно не по зубам.

— Держи. — Тай села напротив и через стол подвинула ей сложенный вчетверо платок. Чистый, выглаженный, с угловатой вышитой закорючкой, в которой при желании узнавался то ли цветок, то ли капкан. — Взяла у кастелянши. Сказала — для торжественного случая.

— У меня нос не торжественный.

— Вытрешь. — Тай подумала и добавила: — Это приказ.

Спорить с приказами Тай было делом безнадёжным и, что хуже, бесполезным, — Айра убрала платок в рукав. Рукав, к слову, был непривычно лёгкий: жестянку она ещё затемно отнесла в мастерскую и положила на верстак перед Сераком. Серак посмотрел на неё, на жестянку, кивнул и убрал её в ящик — туда же, куда убирал всё, о чём не спрашивают. В такой день пустые руки дороже полных, а манжета, в которой ничего не спрятано, — единственная манжета, которую не жалко показать казённой машине.

У Ним с утра было лицо триумфатора, ожидающего триумфа. Она несла свою абсолютную и ничем не замутнённую невинность, как несут парадное знамя.

— Я готова, — сообщила она, усаживаясь рядом с овсянкой. — Пусть ищет. У меня даже совесть чистая. Я проверяла.

— Как ты проверяла совесть?

— Вспомнила всё и прикинула, за что из этого сажают. — Ним с достоинством облизала ложку. — Выходило, что не за что. Ну, почти. То, за что «почти», я перепрятала ещё вчера.

Старшие сочувствовали первому курсу так, как умеют старшие: по слухам, у них с вечера принимали ставки — найдёт ли машина у кого-нибудь лишнее и у кого первого. Против Ним, говорили, не ставил никто.

Очередь к Большому залу строили по списку, и список работал, как всякий здешний список: медленно, торжественно и с перекличкой. Двор стоял серый, простуженный, изо ртов шёл пар, и дыхания поднимались над очередью общим облаком, как над обозом.

— Общего экзамена в уставе нет, — раздалось из-за плеча. Юст держал перед собой, как щит, переписанную от руки выдержку из устава. — Я всю ночь сверял. Взыскания есть — все, наизусть. Проверки при поступлении есть — три, мы их прошли. А чтобы весь курс — через машину, посреди года... Нет такого. Ни строкой.

— И что это значит?

— Что это не экзамен. — В голосе Юста горечь библиофила мешалась с торжеством заговорщика. — Экзамен — это когда академия проверяет нас. Про это в уставе есть. А про то, как проверяют саму академию, в уставе не пишут. — Он понизил голос: — Мы не испытуемые. Мы — доказательства.

Спорить не хотелось. Впервые — не потому, что с Юстом это бесполезно, а потому, что он, похоже, был прав.

Додумать эту мысль ей не дали: в хвосте очереди закричали.

Кричали «вас тут не стояло» — старинным словом, каким кричат в очередях со времён, когда академии ещё не было, а очереди уже были. Конопатый из Архива два часа простоял за парнем в заплатанном плаще, отвернулся зевнуть — а перед ним уже стояла незнакомая девица, парень же в плаще обнаружился на два места впереди и клялся, что так и стоял. Конопатый ломанулся восстанавливать справедливость, хвост качнулся, крик покатился по цепочке.

Айра оглядела очередь с проснувшимся интересом. Ну конечно.

— Что происходит? — Юст прижал выдержку к груди.

— Стояльцы завелись.

— Кто?

— Нежить. Очередная. Призраки тех, кто умер в очередях. — По лицу Юста было видно, что слово он понял как ругательство. — В городе они в каждом длинном хвосте: встанут, где помягче, и путают, кто за кем. Если очереди слишком разрастаются, они всегда тут как тут.

Чуть дальше, никого не трогая, стояла пустая форма первого курса: выглаженная, с честно подвёрнутыми рукавами — и никого внутри. Она терпеливо продвигалась вместе со всеми, и место за ней никто не оспаривал.

Далеко впереди Ним — единственная на весь хвост — держала переднего за хлястик, не отпуская, и по её спине было видно: оберег проверенный, работает.

Промысел был Айре понятен до последней ужимки: работа в толпе, отвлечение, подмена. Коллеги, в сущности, — только крадут не кошельки, а места. Точнее даже не места, а время. Истинные духи очередей. Она следила за ними с чистым удовольствием мастера: единственная нежить в этих стенах, чьё дело она понимала до дна.

За Оттом уже послали. Куратор явился быстрым шагом человека, которого опять оторвали, — папка под мышкой, лицо готово ко всему, — оглядел хвост, безошибочно, как пересчитывают имущество, нашёл взглядом всех лишних и сказал:

— Стоять всем. Стояльцам — не стоять.

Потом перехватил папку под другую руку и связал в воздухе короткий узел — простенький, потёртый от частого употребления, каким открывают заевшие замки и разгоняют голубей с карнизов.

Очередь мигнула — и стала на четверых короче. Незнакомая девица исчезла, не извинившись. Конопатый молча вернулся на своё место за парнем в плаще и больше не зевал. Пустая форма опала на брусчатку аккуратной кучкой. Отт поднял её, отряхнул, сложил на локоть — имущество есть имущество — и пошёл прочь, бросив через плечо:

— Пересчитайтесь через одного. Заведутся снова — пошлёте за мной. Сами с ними не пытайтесь воевать, только новых позовёте.

Очередь пересчиталась с таким усердием, с каким не считала и на занятиях, — и в таком, пересчитанном и присмиревшем, виде начала втягиваться в зал.

Изнутри Большой зал перестал быть залом.

Ящики исчезли. Вместо них от дверей до возвышения встали двумя пологими дугами стойки — тёмного дерева, в рост человека, с прожилками архонтита, которые тускло отсвечивали синим, как жилы под кожей. Между дугами лежал проход — горло в сорок шагов, — и всякий, кто шёл по списку, шёл этим горлом: один, на виду, от первой стойки до последней.