Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Михеев ждал внизу с пролёткой; лошадь его дремала, свесив губу. Я сказал, что нас переводят к сухопутным, на берег. Он крякнул.

— На сушу, вашбродь? Мы ж моряки. — Он подумал, разбирая вожжи. — Ну, на сушу так на сушу. Лошадь вон тоже не спрашивает, куда её запрягли.

И тронул.

* * *

В Талиенван я пошёл на канонерской лодке «Бобр»; охранением при ней шли миноносцы «Бойкий» и «Бурный» — днём держать дозор мористее, ночью бегать в Артур за снарядами и почтой.

Командир «Бобра» встретил меня без восторга. Вежливо — и без восторга: морскому офицеру придали корректировщика, штатского по сути человека при чужом деле. Я его понимал. Я и сам не знал толком, кто я теперь и чем буду полезен. Знал одно: должен.

«Бобр» был стар, тих и неказист. Приземистый железный утюг о двух мачтах; орудия для такой посудины нелепо большие — торчали словно прямо из палубы. На эскадре его держали за обузу: тихоход, в боевую линию не поставишь. Теперь понадобилось достать пушкой в мелкую воду, куда броненосцу хода нет, — и обуза оказалась нужнее иного броненосца.

Я ходил по тесной железной палубе, привыкал к чужому кораблю. Палуба мелко дрожала под ногами, по-стариковски; от трубы наносило тёплой гарью. Команда косилась на приданного корректировщика. За бортом мокрым линём ходил лот и раз за разом выпевал малые глубины: два с половиной, два, опять два с половиной. К такой воде под килём моряку притерпеться трудно.

Мы шли заливом на малом ходу. Вода стояла жёлто-серая, мутная от мелководья. Я стоял у борта и впервые в жизни смотрел на войну не с моря в море, а с моря на сушу.

Залив Талиенван лежал гладкий, мелкий, в дымке. По левому борту медленно разворачивался берег: рыжие, голые, складчатые сопки. Я видел их на старых фотографиях в книгах. Ходил по ним когда-то туристом, с фотоаппаратом, — в той, другой жизни, где эти сопки были просто рыжими холмами на краю чужого тихого моря. Теперь я шёл к ним не туристом. Тем, кто знает, где они станут могилами.

— Глубины тут собачьи, — проворчал командир «Бобра», глядя на лот. — Сядем — никто не снимет. Канонерке тут ещё куда ни шло, броненосцу — гроб. Оттого нас и шлют: где другому гроб, там мы работаем.

— А до перешейка дотянетесь?

— Носовой девятидюймовкой — дотянусь, если корректировщик будет толковый. — Он покосился на меня скорее с сомнением, чем с неприязнью. — Будете толковый, лейтенант?

— Постараюсь.

— Старайтесь. Тут стараться надо за двоих: за себя и за того пехотинца на сопке, которого ваш недолёт накроет вместо японца.

Я запомнил. Зимой я считал на воде: свои корабли, чужие транспорты, дистанции залпа. Теперь в счёт входила чужая спина в окопе — серая, согнутая над лопатой.

* * *

К перешейку мы подошли под вечер, и я увидел Наньшань.

Невысокая пологая сопка перегородила горло перешейка от залива до залива; «Бобр» тащился вдоль берега малым ходом, и она поворачивалась к нам то одним плечом, то другим. Ничего грозного в ней не было — бурый горб земли в закатном свете, каких на этом берегу сотни. Но для меня этот горб был лицом: знакомым лицом человека, которому скоро умирать, а он того не знает.

Закат лежал на склоне ровно и покойно, от воды тянуло тёплым илом — по всей кромке берега открывалась отливная полоса. На этой сопке через неполных две недели ляжет цвет третьяковского полка; я знал день, знал, что обход придёт по отливной полосе — по той воде, по которой мы сейчас шли. И держал язык за зубами, так что во рту от молчания было сухо, как перед боем.

И вот этот приморский фланг был теперь моим.

На сопке и под ней кипела работа — полк Третьякова зарывался в землю, и в трубу видно было свежие шрамы окопов на буром склоне, фигурки с лопатами, серые нитки брустверов, чёрные точки выставленных орудий. Ветер доносил с берега слабый стук и голоса — работу было слышно даже с воды. Наньшань укрепляли уже не первый день: те самые дни, что я отнял у Оку набегом, что подарила банка «Амура». Неделя, оплаченная «Стройным» и машинной вахтой Гаврюшки, лежала теперь вот здесь, на этом склоне, — в свежих окопах, в лишних рядах проволоки. Моя морская неделя, переведённая на язык лопаты и мешка с землёй.

«Бобр» стал на якорь в полумиле от берега, и я съехал на шлюпке к приморскому флангу позиции — представиться и сговориться, как будем работать. Встретил меня штабс-капитан Хвостов, ротный с левого, приморского участка, — немолодой, обветренный, с серым от усталости лицом. Под ногтями у него была земля — та, что въедается за неделю окопной работы и уже не отмывается. На мой морской мундир он поглядел без любопытства.

— Корректировщик, значит. Прислали-таки. — Руки он не подал: обе были заняты, в одной планшет, в другой недопитая кружка. — Ну, пойдёмте, покажу, по чему вам стрелять. Чтоб вы заодно по нас не выстрелили.

Он повёл меня ходом сообщения, согнувшись, и я согнулся следом — неловко, по-морски: впервые я шёл не по палубе, а по окопу, узкому, сырому, рыжему. Пахло развороченной глиной и человечьим жильём — дымом, мокрым сукном, хлебом. Окоп был свежий, бруствер ещё не сел, мешки с землёй лежали мокрые; на дне хода стояла тонкая ржавая вода со щепой, и глина чавкала под сапогами, не отпуская подошву. Хвостов показывал: вот левый фланг, вот под ним отливная полоса, вот сюда полезет японец в обход, когда начнётся. И просил одного — накрыть ему эту полосу с залива по его знаку: своих пушек на фланге мало, а та полоса — его погибель.

Я слушал и узнавал каждое его слово наперёд. Он говорил про обход по отливу как про опасение — мало ли что может статься. А я знал, что так и будет, в точности, через неполных две недели, и что по этой полосе придёт конец его роте, если флот не накроет вовремя. С адмиралами такое знание носилось легче; с окопным капитаном, у которого земля под ногтями и стынет чай в кружке, — никак.

— Накроем, — сказал я. — Дайте только наблюдателя с телефоном к самому урезу, чтоб