Фантастика 2026-75 - Валерий Кобозев

дочерей. Вспышка пламени и яркий луч света, ударивший с небес в храм, случились почти одновременно. Общий вздох разнесся у подножия холма, где собрались сотни людей. Они увидели чудо и заорали в голос, запрыгали и начали обниматься, не разбирая, с кем именно они обнимаются. Люди плакали, не веря своему счастью. Они и не знали, что для этого нужно всего лишь увидеть солнце.

— Так что, Эрато, — шепнула одна царевна другой. — Мамка наша и правда богиня, как люди говорят?

— Не знаю, — шепнула в ответ сестра. — Ты видела, как она что-то в огонь бросила?

— Не видела, — подняла брови Кимато. — Она что-то бросила? Я это хочу. Пошарим у нее в сундуках?

— Пошарим, — радостно оскалилась Эрато. — Только вот, если она заметит, уши оборвет. Или хворостиной отлупит. А у нас еще с прошлого раза задница не зажила. Но мы осторожней будем. Как снова ее вопли в спальне услышим, значит, час у нас точно есть.

— Заметано!

Царевна протянула сестре раскрытую ладонь, и та хлопнула по ней в знак согласия. Солнце снова спряталось за тучами, но беснующийся народ было уже не унять. Люди всей душой поверили в чудо и в ту, кто им его явил.

* * *

Одиссей сидел на берегу океана и мечтательно улыбался. Луч солнца ласково коснулся его лица, отчего сердце царя забилось часто-часто, как у пойманного воробья. Он достал из кошеля на поясе медный халк с собственной физиономией — весьма коряво отчеканенной, кстати, — и начал подбрасывать увесистую монету, отправляя ее в полет щелчком большого пальца. Халк несколько раз переворачивался, и Одиссей ловил его, хлопнув ладонями. Царь отрывал одну ладонь от другой и смотрел, что выпало в этот раз. В этот раз выпал корабль, символ Тартесса. Что же, решение принято.

Кадис понемногу разрастался. Одиссей давно уже перебрался с острова на материк, к необыкновенному восторгу Пенелопы, уставшей жить на крошечном клочке земли, продуваемом всеми ветрами. И этот его дворец был куда лучше, чем тот, что он оставил на Итаке. Уж свиньи с козами здесь точно под ногами не путались. Их, по обычаю, пришедшему с Кипра, теперь держат вдали от царского жилья. Оказывается, и так тоже можно было.

Подножие высокого холма, на который взобрался дворец, понемногу обрастало пригородами. Кузнецы, кожевники, гончары, углежоги, красильщики и прочий ремесленный люд тянулись к порту и к защите на время набегов. Кадис — это все еще большая деревня, где дома горожан стоят, как боги на душу положат, без малейшего порядка. Тут и там около домов растут оливы и инжир, а голозадые мальчишки пасут коз, перекрикиваясь с такими же сорванцами.

— Жена! — гаркнул Одиссей, распахнув двери дворца. — Я в море ухожу!

— Когда? — спокойно спросила Пенелопа, отложив челнок в сторону.

— А вот прямо сейчас! — сказал Одиссей неожиданно сам для себя. — Чего тянуть-то!

— А и плыви, господин мой, — с облегчением произнесла Пенелопа. — Последние пару лет тяжко мне. Как ни проснусь, а ты дома и дома. У меня тут полный порядок в делах, а ты только суету наводишь. Я уж как-то привыкла радоваться, когда ты из какого-нибудь похода возвращаешься. А столько радости, как сейчас, мне и не вынести. Уж слишком ее много.

— Распорядись тогда по припасам, — сказал Одиссей, зная, что у его жены муха не пролетит.

— Распоряжусь, — кивнула Пенелопа. — А куда пойдешь в этот раз? В Британию, как думал?

— На юг поплыву, — сказал Одиссей, который в выбор медной монеты верил свято. — Туда, где золото и драгоценное дерево. Надоело на берегу сидеть, просто сил никаких нет. В море хочу. А на хозяйстве Телемах останется. Пусть привыкает, ему же царем быть.

— Собирай мужей, — Пенелопа снова вернулась к своему узору. — Я все приготовлю к отплытию. Иди, господин мой, куда задумал. А я грустить буду и тебя ждать. Мне так привычнее.

Одиссей стрелой выскочил из душного каменного мешка и вдохнул соленый воздух полной грудью. Еще несколько дней, и он покинет это постылое место. Это ли не настоящее счастье…

* * *

Мир, измученный постоянной полутьмой, голодом и войной, понемногу оживал. Я люблю смотреть на Энгоми с высоты акрополя. Если раньше город напоминал скучное, серое пятно, то теперь он понемногу начинает сиять привычными красками. Люди заново белят дома, а те, что побогаче, красят их в синий или охряной цвет. Ввоз красок из Египта побил все мыслимые и немыслимые рекорды. Здесь снова хотят жить. Только что закончились праздники на ипподроме. Народ беснуется и болеет за своих, как раньше.

— Государь, царица родила, — слышу я сзади голос Кассандры.

— Только не говори, что у меня опять дочь, — фыркнул я.

— Она самая, — прыснула в кулак Кассандра. — Я уже устала свою сестру утешать. Ты не ходи к ней пока, плачет она.

— Ну и зря, — сказал я, разглядывая белые барашки парусов, снова потянувшихся в мой порт. — Я люблю своих дочерей.

— Да, — сказала Кассандра помолчав. — Никто не может эту загадку разгадать. Что тебе в них? Нас всех, вместе взятых, отец ценил не дороже отары овец.

— Лаодика, — сказал я. — Пусть ее назовут Лаодика. В честь твоей сестры. Кстати, новости из Египта есть?

— Есть, — усмехнулась Кассандра. — С ними и пришла. Голуби один за другим летят. Рамсеснахт, первый жрец Амона-Ра, внезапно умер. У него скверная привычка была. Любил перед сном рядом с кроватью кубок с пивом ставить. В этот раз несвежее попалось.

— Ясно, — сказал я. — Сына Тити постов лишили?

— Лишили, государь, — кивнула Кассандра. — Их передали сыну царицы Исиды. Нашему племяннику не дали ничего, хотя Лаодику царь засыпал золотом и землями.

— Ничего страшного, — ответил я. — Наш план не меняется, он просто будет исполнен позже. После смерти Рамзеса.

— Разумно, — согласилась Кассандра. — Теперь его гибель не свалить на заговорщиков. Подождем, нам спешить некуда, там все равно еще не закончился голод. Смерть фараона сейчас будет не ко времени. Мальчишка и мать чужестранка не смогут удержать страну.

— Можешь объявить в храме об окончании поста, — сказал я ей, замечая, как солнышко уже в который раз за эту неделю выглянуло из-за низких