Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

— Ладно, тогда я возвращаюсь в Россию и жду от тебя вестей.

— Голодно там? — не удержался я от вопроса, возникшего у меня при виде Артема за обедом.

Он скривился:

— В городах очень хреново, особенно в Питере. Наркомпрод докладывал, что за месяц завозят в десять раз меньше продовольствия, чем требуется. Жители бегут.

Это полностью совпадало с рассказами братьев Малахановых. При таких раскладах хлебное Приазовье (да еще с контролем над донецким угольком) получало серьезный рычаг давления на Москву, но одновременно слишком возрастал соблазн отобрать все у «кулацкого рая» силой. А натравить голодных на сытых легче легкого, так что впереди нам предстояло чрезвычайно тонкое лавирование в узеньком коридоре возможностей.

Ради такого дела штаб наш снарядил на переговоры солидную делегацию во главе с Белашем. Еще в нее вошли мой брат Савва, Голик и два командира отрядов — Марченко и Каретник. Отправляли их с хорошими документами, легендировали кого мешочником, кого под потерявшихся родственников, но всем, памятуя малоприятную историю союзов Махно с большевиками, я сдалал накачку — если в Курске почуете хоть что-то подозрительное, немедленно переходите на нелегальное и возвращайтесь, вы нужны живыми. Со штабными собрались и несколько порученцев, к моему удивлению вызвался Розга, а его кандидатуру поддержал Голик. Ну и пусть он сам за ним присматривает.

Летний зной истаял уже после Спаса, речки похолодели, хлопцы больше не задерживались в воде, купая коней, а норовили побыстрей выбраться на берег. Степь пахла травами, по ней, от края и до края, шла страда. Сама природа, казалось, благоволила трудящемуся человеку: ласково грело солнце, на пару недель унялись дувшие весь год ветра.

Жатва.

За житом, как в наших краях зовут рожь, поспела пшеница. Под веселыми облачками все, кто годился в работу, жали, возили, молотили, веяли. Села и хутора окутывались сытным духом мякинной шелухи и свежеобмолоченного зерна. Постукивали локомобили и паровые мельницы, с далеких гумен доносились тягучие степные песни.

Несмотря на добрый урожай, когда каждый колос давал жменю тяжелого зерна, люди работали без обычной радости: не сегодня, так завтра могли нагрянуть немцы и все отобрать. Также невесело бродили покупатели на базарах между пирамид полосатых кавунов, желтых день и оранжевых гарбузов. Горами и связками лежали подсолнухи и кукуруза, репчатый лук и поздняя редиска, зеленые кабачки и фиолетовые баклажаны.

И все это богатство надо сохранить, не отдать.

Отряды мелкие сливались в крупные и рейдировали по своим участкам, вынося варту, слабые гарнизоны оккупантов, трясли помещичьи гнезда (в которых порой набиралось до сотни вооруженных людей). Если мирно — то накладывали контрибуцию, уменьшая на три тысячи рублей за каждый добровольно сданный ствол, если с боем — забирали все подчистую.

В Панасовке, одной из многочисленных деревень, селяне пожаловались на своего попа:

— Зовсим заив нас!

— Скилькы добрых хлопцив нимцям здав!

— Щотыжня до гетьманцив из доносом!

— Цей поп розпытував жинок про те, чим займаються ихни чоловикы!

— А жинкы дурни, перед попом танулы та розповидалы йому вси!

— Так тых селян, хто говорыв проты гетьмана та нимцив, заарештувалы!

— Чоловик двадцять перепоролы, двох на смерть, трьох розстрилялы!

Собрали деревенский сход, приволокли всклокоченного попа, которому хлопцы успели намять бока, поскольку он не желал идти и грозился адскими карами. Но очной ставки со всем селом не выдержал и покаялся, что предавал собственную паству.

Сход смотрел на меня с надеждой, вроде как приехал начальник, сейчас все порешает. По всему выходило, что на попе кровь, просто выпороть и отпустить не выйдет.

— Совет у вас есть?

— А як же!

— Вот пусть Совет и решает, что с ним делать. Ваше село, вам и разбираться.

Ну они и разобрались — повесили высоко и коротко, да так быстро, что никто не успел вмешаться.

Таких случаев было еще два, слух о них разлетелся широко по всему району, и те из священников, кто не брезговал провокацией, быстро вернули проповеди к чисто религиозной тематике, тщательно избегая восхвалений гетмана или требований освободить Украину от «кацапсько-жыдовського бруду». А когда ехидные прихожане припирали их к стенке вопросами, отбояривались богослужебной занятостью, которая, якобы, не позволяет им следить за мирскими и политическими делами.

К чести массового священства, таких набралось не больше десятой части. Остальные же относились к нам в худшем случае нейтрально, но многие активно помогали, в том числе укрывая раненых.

Но случались казусы и куда более неприятные.

Когда мы проходили Васильковку, по обыкновению устроили сход, на котором разъясняли крестьянам нашу политику. Тут-то нам и выкатили претензию: два наших повстанца, едва мы вошли в село, тихо-тихо сквозанули на мельницу и наложили на нее «контрибуцию» в три тысячи рублей.

Прямо по фильму Чапаев: «белые пришли — грабят, красные пришли — грабят», всей радости, что мы не совсем красные. Задов немедля учинил дознание, через полчаса к заседавшему в кружок штабу притащили двух разоруженных и красных парней.

— Вот, — Задов бросил на врытый в землю стол две шапки.

— Чего «вот»? — удивились мы хором.

— Пощупайте.

И точно, эти ухари слегка отпороли подкладку и позашивали туда добычу.

Деньги мы вернули мельнику, двоих прилюдно выпороли и отпустили на все четыре стороны, несмотря на их клятвы никогда больше. Лютый вообще требовал обоих расстрелять, но я в который раз объяснил: на них нашей крови нет, жадность это, конечно, плохо, но если расстреливать за жадность, то скоро мы начнем убивать и за другие пороки: рукоприкладство, зависть, обман, уныние или прелюбодеяние. При последнем слове Сидор поперхнулся и больше эту тему не поднимал.

После рейда, когда солнце уже село на землю, мы остановились у Артемовки в неглубокой балке, заросшей лесом. Через полчаса вернулись разосланные дозоры и доложили, что противника вокруг нет. С общим вздохом облегчения мы начали располагаться на ночь, запалили костры — есть и спать хотелось неимоверно. Белаш определил, кому когда и где заступать на дежурство, и все занялись обычными делами.

Вдруг неожиданно с запада, от Васильковки, раздался свист снаряда, а потом разрыв шрапнели, а следом еще и еще. И тут же, с другой стороны, от хутора Бровки, затрещал вражеский пулемет, ему короткими строчками ответил наш «люйс» в охранении.

И зализо ржа йисть, то есть и на старуху бывает проруха — хлопцы наши, не говоря уж о штабных, все опытные, в боях крещеные, били и немцев, и австрияков, и гетманцев, а