Фантастика 2026-101 - Виталий Конторщиков

лица. — Есть мистер Джонсон, он виртуозно играет стариков, его грим просто потрясающий. Или Дэвид Браун, он мастер перевоплощения, может сыграть кого угодно, от бродяги до аристократа. Есть еще…

Она перечисляла имена, описывала их достоинства, но ни один из них не подходил под мое представление об «экзотическом». Я слушал ее, покачивая головой.

— Нет, Беатрис, — произнес я, когда она закончила свой список. — Все они, безусловно, талантливы, но мне нужно нечто иное. Что-то, что выбивается из привычных рамок, что оставит публику в полном изумлении.

— Кого же вы тогда хотите? — удивилась Беатрис, ее щеки еще больше раскраснелись от вина, а взгляд стал чуть затуманенным.

— Кто-то, кого невозможно забыть, увидев лишь раз.

Она вновь задумчиво наморщила лобик, отпила шампанского. Внезапно в ее глазах мелькнула искорка, словно она вспомнила нечто важное.

— Знаете, — начала Беатрис, ее голос стал чуть тише, словно она делилась тайной, — у нас на одном спектакле, это было несколько лет назад, участвовал на второстепенной роли совершенно необычный актер. Негр-альбинос. Его семья несколько лет назад бежала в Лондон из африканской Танганьики. Он был… незабываем.

Мое сердце ёкнуло. Вот оно! Вот тот самый, необходимый мне ключик!

— Танганьика, — произнес я, стараясь сохранить спокойствие. — Это где-то на западе Африки?

— Боюсь, я не очень хорошо знаю географию, — пожала плечами Беатрис, делая еще один глоток шампанского. — Восточная, Западная… Африка, одним словом. Но он был потрясающий! Словно дух, появившийся из ниоткуда. Его лицо, его движения… Это было что-то неземное. Кстати, он очень страшно закатывал глаза. Настоящий демон из преисподней!

— Негр-альбинос, — повторил я. — Похоже, это то, что мне нужно!

Я уже представлял, как этот человек, с его необычной внешностью, будет действовать на публику, на тех самых Романовых, что так жаждали мистики. Он станет идеальным «медиумом», чьи предсказания будут восприниматься как откровения.

— Буду очень признателен, если вы узнаете у режиссера контакты этого актера, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально убедительно. — Это очень важно для проекта.

Я положил коробочку с золотыми сережками, которые купил перед визитом на Бродвей. Открыл ее.

— Ох, это мне⁈ — Беатрис снова вошла в роль восторженной дурочки

— Разумеется! Вы мне очень помогли. И поможете еще в будущем, правда?

Актриса схватила коробочку, достала сережки:

— Безусловно, Итон. Вы всегда можете рассчитывать на меня! Во всем!

Последнее прозвучало очень двусмысленно, но я списал это на шампанское.

* * *

Беатрис Чендлер не подвела. На следующее день пришел посыльный из театра, принес записку от актрисы с адресом альбиноса.

Я долго рассусоливать не стал — мне не терпелось увидеть этого человека, оценить его потенциал, убедиться, что он действительно подходит для той роли, которую я ему предназначал. Уже через час карета, запряженная парой вороных, резво неслась по улицам Нью-Йорка, направляясь в сторону Саттона.

Бравировать своей смелостью я не стал. Двое парней Картера ехали в пролетке следом. Чем дальше мы углублялись в город, тем заметнее менялся пейзаж. Респектабельные жилые кварталы сменились сначала рабочими районами с рядами одинаковых кирпичных домов, затем — совсем уж неприглядными трущобами. Саттон начинался там, где заканчивались мощеные улицы, где вместо аккуратных газонов появились груды мусора, где воздух стал густым от запаха гниения, угля, нечистот и сырости.

Узкие, извилистые улицы, скорее, больше похожие на переулки, были покрыты толстым слоем грязи и пыли, перемешанной с окурками, обрывками газет и каким-то хламом. Деревянные дома, покосившиеся и облупленные, теснились друг к другу, словно ища поддержки. Из распахнутых дверей доносились крики, ругань, плач детей, смешанные с приглушенными звуками дешевых музыкальных инструментов. В некоторых местах прямо на улице стояли бочки, из которых поднимался дымок — здесь готовили еду на открытом огне, и от этого запахи смешивались в невыносимый коктейль.

Навстречу нам, из-за угла, вылетела стайка чумазых детей, их лица были покрыты грязью, а одежда — лохмотьями. Они неслись по улице, словно призраки, пытаясь увернуться от моего экипажа. Их смех, звонкий и беззаботный, диссонировал с общей атмосферой уныния, царившей здесь.

Едва карета затормозила возле нужного дома, как на улицы высыпали все обитатели. Тощие, с испитыми лицами, женщины в рваных платьях и платках, мужчины с давно небритыми щеками. Они смотрели на экипаж, меня в кашемировом костюме словно на диковинных зверей. А еще в Саттоне было много цветных.

Дом актера, если это можно было назвать домом, оказался еще более плачевным, чем соседние постройки. Маленький, покосившийся, он угрожал в любой момент развалиться, но держался каким-то чудом на честном слове. Стены, изъеденные гнилью, были покрыты серым налетом, а крыша, местами провалившаяся, была залатанная чем попало — кусками картона, старыми досками, обрывками брезента. Перед домом, на крошечном, заросшем сорняками клочке земли, стоял покосившийся забор, часть которого уже валялась на земле.

Актера я узнал сразу. Как было указано в записке, его звали Калеб Эшфорд. Высокий, худощавый, с прямой осанкой. Его кожа была не белая, как у европейца-альбиноса, а скорее матовая слоновая кость, с едва уловимым теплым, песочным или даже светло-коричневым подтоном. Она кажется удивительно нежной, почти фарфоровой, и на ее фоне резко выделяются сухие, потрескавшиеся губы нежно-розового цвета. Волосы у Калеба — это самые мягкие и шелковистые кудри, которые я когда-либо видел, но цвет их не черный, а самый светлый соломенный блонд, почти белый. Они вьются вокруг его головы пушистым ореолом.

Но самый гипнотический контраст — это его глаза. Глубоко посаженные, они лишены пигмента, и радужка не голубая и не серая, а прозрачно-каряя, с красновато-розовым отсветом изнутри. Он щурится от света, и мне становится ясно, что даже едва проникающий в трущобы свет от солнца режет его невероятно чувствительные глаза. В остальном же — обычные негритянские черты лица. Широкий нос, полные губы, сильный подбородок…

Следом за ним, словно цыплята за наседкой, высыпали его дети — целых семеро, от мала до велика. Старший, мальчик лет двенадцати, был точной копией отца, только с более темными, почти черными волосами. За ним следовали еще две девочки-альбиноски, с такими же красными глазами и белоснежными волосами. Остальные дети были темнее, но их лица, худые и настороженные, выдавали в них единокровную семью. Все они были одеты в поношенную, но чистую одежду, их босые ноги были покрыты пылью. Они с любопытством смотрели на меня, на мою карету.

Последней вышла его жена. Невысокая, с морщинистым лицом, она выглядела гораздо