Фантастика 2026-17 - Максим Мамаев

же мара — не человек, и точно рассчитать силу так, что бы её обездвижить, не нанося ущерба, было сложно. Костяное лезвие встретило удар моего меча — эта женщина была на порядок крепче своих подчинённых. Изящная, мускулистая ножка покрылась костяной бронёй и ударила меня в бок так, что затрещали даже укреплённые магией рёбра — и это не говоря о том, что как потомственный боярин с великолепной генетикой и всеми теми зельями, что я принимал с детства, я итак был в пару-тройку раз крепче обычного человека своей комплекции.

Вторая рука метнулась к моему солнечному сплетению, но тут я окончательно рассвирепел — и выхваченный секундой ранее револьвер выплюнул одну за другой три пули, заставляя мару взвыть от боли. Раны не смертельные, особенно для такого существа, но концентрацию на бое ей сбили окончательно — пули-то зачарованные, пусть и далеко не шедевры артефактторики.

А затем мой клинок всё же оборвал её мучения. Достала, честное слово…

Путь назад был дольше, чем хотелось бы — я рвался через лес подобно носорогу, оставляя за собой отчётливые следы, но даже так это заняло минут пятнадцать. Я устал, нёс на себе тело, что стоило хоть живым, хоть мёртвым весьма немало — внутренние органы таких сильных существ весьма ценились, а этот экземпляр был весьма силён — и к тому же не собирался выжимать из себя предельную скорость — так никаких сил не напасёшься.

Уже выйдя к лагерю, я увидел, что мои товарища окончательно со всем разобрались. Солдаты вновь отправились в палатки, Семёнова утащили куда-то вглубь лагеря, потерь среди караульных не было — я успел обезвредить всех мар до начала своей погони — в общем, полный успех.

— Что с ней? — поинтересовался Приходько. — Жива?

Глава 19

Одиннадцать пойманных мар плюс притащенная лично мною их предводительница — улов знатный. Правда, мне пришлось потрудиться, накладывая на них чары сна и периодически их подпитывая, но оно того стоило. Одна только моя добыча, которая была довольно сильной особью по меркам их племени и почти дотягивала до человеческого Мастера могла стоить, по словам Приходько, около сорока тысяч золотыми — если живой и невредимой, разумеется.

Как оказалось, элитные бордели и некоторые аристократы охотно скупали этих полумонстров — экзотика привлекала тех, у кого были деньги. Разумеется, в Империи были возможности содержать разумных в покорности — довольный Кучин сходу назвал два варианта, впрочем, известных мне и по прошлому миру. Печать Смертника и Печать Подчинения — магия из разряда менталистики, сиречь магии разума. К моему сожалению, я был в ней не силён — в моём богатом магическими уловками арсенале из разряда магии разума числились некоторые приемы защиты и пара-тройка способов грубого взлома сознания.

Печать Смертника образовывала закладку, к которой вполне мог подключиться тот, для кого этого раба зачаровывали. Настраивалась она относительно просто — на ауру хозяина или с помощью некоего открытого канала, к которому имел доступ целый ряд лиц — в зависимости от того, кого туда внесёт занимающийся этим делом чародей. Такую, как правило, ставили на работниц подешевле и попроще, на которых не имело смысла тратить большие суммы денег.

Печать Подчинения же была чем-то на порядок выше. Если в первом случае раб имел относительную свободу воли — то есть мог, отчаявшись, кинуться в самоубийственной атаке на хозяина (а это гарантированное самоубийство — даже за мысли о причинении ему вреда печать карала вспышками боли, а уж при попытке убить гарантированно отправляла на тот свет), то эта печать заставляла раба искренне любить и уважать своего хозяина, ставить его приказы в приоритет и так далее — в общем, превращала разумного в идеального слугу. Вот только стоило подобное столько, что даже на мою пленницу не имело смысла ставить — слишком дорого. Оплатить несколько недель работы очень талантливого Старшего Магистра, а то и Архимага мог позволить себе далеко не каждый…

В общем, на следующий день мы отправились в путь, к Каменску. Мой новый ученик, с которым мне по возвращении пришлось немало повозиться лично, регулируя его энергетику в лучшую сторону — такое было возможно в первые часы после прорыва, пока она мягкая и податливая, и лишь с теми, кто взял первый-второй ранг, на большее моих умений не хватило бы — лежал в телеге, блаженно посапывая и набираясь сил. Так мы и двинули — я сижу с пленницами, наши товарищи чистят путь и охраняют.

К вечеру мы были на месте. В какой-то момент наша дорога влилась в куда более широкий тракт, по которому шло немало грузов, и мы прибыли к северным воротам могучей крепости, сейчас широко распахнутым. Слава богу, успели дотемна, иначе пришлось бы ночевать под стенами — в ночное время ворота были закрыты, и ради простых караванов из окрестных городков да поселений никто их открывать бы не стал.

Разместились мы на постоялом дворе, чуть дальше первого кольца стен. Ехать сдавать груз уже было поздновато, да и не наше это было уже дело — этим займутся сержант Фролов, лишенный магического дара невысокий щуплый мужичок, поставленный взамен прежнего старшины, да капитан. Впрочем, последний вполне мог сфилонить и спихнуть всё на своего зама…

— Ты куда это? — поймал я за рукав Приходько.

— Смоюсь отсюда, пока меня Кучин не запряг за него на склады идти утром, — шепотом ответил старлей. — Ты это… Номера офицеров — двухместные. Займи нам с тобой комнатёнку какую, а этот пусть другого дурака ищет. Я тоже не штаны протирать пойду — надо найти покупателей на наших зубастых красавиц. Знаю пару-тройку местечек, где за них хорошо заплатят.

— Да уж, — хмыкнул я, отпуская его. — Опять на оплату образования детей?

— За этот год оплачено, — в тон мне ответил он. — Теперь на приданое дочери и счета в банке детей, что бы им было на что жить первые годы после выпуска. Не хочу, что бы они перебивались случайными и сомнительными подработками после выпуска… Всё, я пошёл! Если Кучин будет спрашивать, скажи что я иду искать покупателей и до обеда меня можно не ждать!

Кое-чего Приходько не учел — мне требовалась комната побольше, что бы приглядывать за нашими пленницами. Так что пришлось мне с неким подобием комфорта устраиваться в шестиместной комнате, самой большой на постоялом дворе — я, Семёнов, уже начавший оправляться, да одиннадцать спящих женских тел. Впрочем, о последних я особо не парился, велев сложить их по всей комнате.