"Фантастика 2026-183". Компиляция. Книги 1-27 - Алла Железнова

Грок лежал рядом, и его дыхание стало похоже на тихий непрерывный рык. Я видел, как дёргается жилка на его виске. Но он не двигался. Он считал. Считал их, смотрел на оружие, на дисциплину, на этих страшных зверей. Его рука всё так же сжимала рукоять, но теперь это была хватка не для удара, а чтобы не сойти с ума. Мы все цепенели, понимая одно: то, что случилось здесь, было не набегом. Это была зачистка.

Сантора смела нашу деревню с такой лёгкостью, словно мы были муравейником.

— Мой дом, — прошептал один из учеников Грока.

— Молчи! — прошипел Крог.

Я повернул голову, посмотрел на старого орма и увидел в его глазах слёзы.

По лицам остальных было понятно: они в ужасе.

А я… я понимал главное: это бумеранг. Заргас, старый ублюдок, наш «президент», совершил многое, чтобы расширить зону влияния и разбогатеть. Он выжигал скверну, как он это называл. А на самом деле — просто убивал деревни вокруг себя.

И теперь «скверна» пришла за ответом. Только не в виде духов, а в виде людей с алыми тряпками и острыми копьями. Людей, которые уводили в рабство весь будущий род деревни, оставляя позади только пепел и тишину.

Значит, после похода Мироса кто-то остался в живых. Кто-то, кто нашёл защиту в лице деревни Санторы, дал данные, может, даже шпионил… а может, пока я был в каменном городе, Заргас натворил и другой дичи.

Но… сука… моя Айя, мой ребёнок…

Мои глаза цеплялись за каждого нового ребёнка, выходившего из руин. Я вглядывался в каждый силуэт, покрытый грязью и пеплом, искал знакомую фигуру, узнаваемый поворот головы. С каждым новым пленником надежда, глупая и безумная, вспыхивала в груди, а затем угасала. Выводили только детей. А взрослых… взрослых не было.

Медленно, с чудовищной ясностью, понимание оседало в сознании: все взрослые в деревне были мертвы. Их не взяли в полон — их добили. Тот методичный, мерный стук копий, вонзающихся в пепел, которого я не мог слышать… Это умирали они… Мои соседи, охотники, да и просто местные. Те, с которыми я делил трапезу и труд. Теперь они лежали там, в чёрных грудах, и их уже никто никогда не назовёт по имени.

Айя была взрослой. Айя была женщиной. Она не могла быть среди этих детей. Если её не убили сразу, в доме… то что они сделали с ней? С женщинами?

Ледяная волна ярости прокатилась по спине, сводя мышцы в болезненный спазм. Картины, от которых мозг пытался бежать, навязчиво лезли вперёд: стёганые кафтаны, алые тряпки, её испуганное лицо…

Я сжал зубы так, что челюсть заболела, пытаясь вытолкнуть эти образы. Но они возвращались, тихие и безжалостные, как тот самый дым.

Ормы рядом замерли в абсолютной неподвижности. Ульф, молодой ученик, тихо, беззвучно плакал, его лицо было искажено гримасой, которую он пытался сдержать. Грок не плакал. Он превратился в камень, в стражу, которая только наблюдала и подсчитывала силы врага. Но в его взгляде, обычно твёрдом и уверенном, теперь была пустота — пустота человека, который видел конец своего мира.

А для меня этот конец был личным. Айя. Дом. Будущее, которое мы рисовали в долгих вечерах. Всё растворилось в этом едком дыме, превратилось в пепел под лапами чужих зверей. Моя семья в этом мире больше не существовала. Она осталась там, в дымящихся руинах, часть этого общего, безымянного горя.

И я лежал здесь, беспомощный, почти безоружный, и мог только наблюдать, как уводили последних детей деревни. Как уводили её будущее, её последнюю кровь. Внутри росла не ярость, не жажда мщения — лишь огромная, всё заполняющая пустота. Холодная, бездонная, как ночное зимнее небо.

— Мы не пойдём, — просипел Грок. Голос его предавал. — Нас четверо. Мы ничего не сделаем. Только умрём и отдадим им наших варгов в придачу.

— Но дети… — начал было Ульф.

— Дети уже почти мертвы, — перебил Грок. В его словах не было жестокости. Была лишь страшная, окончательная ясность. — Если их поведут через Степь — до рынков дойдут два десятка. Если мы бросимся сейчас — они перебьют их первыми, чтобы не мешались под ногами. Пусть духи решат, кто выживет. Мы будем ждать. Смотреть. Запоминать лица, направление. Это единственное, что мы должны сделать. Это всё, что мы можем сделать…

Воины Санторы собрали детей в кучку посреди выжженной площади. Старший что-то крикнул, и один из его людей стал обходить пленников, суя им в руки какие-то тёмные комки: вероятно, остатки еды или подгоревшие лепёшки. Не из жалости. Так поступают с рабочим скотом, чтобы он не пал в дороге. Дети машинально брали еду, но почти никто не ел. Они просто стояли, прижимаясь друг к другу, глядя в землю.

Я искал среди них знакомые лица. Маленькую Лию, дочь гончара. Братьев Хоргов с их вечными деревянными мечами. Но сажа и расстояние стирали черты, превращая их в безликую цепочку теней. Айи среди них не было. И шамана. Никого из взрослых.

Мы лежали, и время текло, словно расплавленная смола. Санторовцы дали детям немного отдохнуть, а потом рывком за верёвку подняли их на ноги. Цепочка дёрнулась и поплелась обратно, туда, откуда пришла, в восточную часть деревни, к частоколу.

Они уходили, растворяясь в дыму, и, когда последняя алая тряпица исчезла за поворотом, деревня окончательно опустела. Остался только гул тлеющих головней, треск лопающихся балок и тот сладковато-горький запах, который теперь навсегда будет означать для меня конец всего.

Грок не шевелился ещё долго после того, как они скрылись. Потом он отполз назад, за гребень, и мы, оцепеневшие, последовали за ним. Только спустившись в небольшую лощину, где нас скрывали кусты, он позволил себе выдохнуть. Его лицо было пепельно-серым.

Мы молчали. Он молчал. Казалось, слова теперь были лишней, непозволительной роскошью. Что можно сказать, когда внутри только пепел и этот леденящий звон пустоты? Мы поднялись и, не глядя больше на дымящиеся руины, пошли назад, к оставшимся в лесу ремесленникам.

Они встретили нас вопрошающими, уже напуганными взглядами. Грок остановился перед ними, его плечи были ссутулены, будто под невидимой тяжестью.

— Всё, — сказал он глухо, без предисловий. — Деревни больше нет. Все мертвы. Сантора.

Тихий стон вырвался у бородача. Мужчины замерли, в их глазах неверие быстро сменялось той же окаменевшей пустотой, что была в