"Фантастика 2026-183". Компиляция. Книги 1-27 - Алла Железнова

— Мы подождём здесь ещё, — добавил Грок. — Потом вернёмся. Надо дать душам наших близких увидеть нас. Чтобы они знали, что не все ушли. Чтобы им было за кого держаться.

Мы расположились в лощине. Никто не разводил костёр. Сидели, прижавшись спинами, глядя в серое, затянутое дымом небо. Я закрыл глаза, пытаясь представить её лицо — не в последнем ужасе, а спокойное, улыбающееся, каким оно было тем утром, когда я уходил. Но образ расплывался и уплывал, тонул в чёрном дыму памяти. Оставалось только чувство острой, почти физической боли, будто разом вырвали кусок плоти и души.

Мы ждали. Без слов, без движений. Я слушал тишину, которая теперь была и вокруг, и внутри. Ветер доносил запах гари, и с каждым порывом мне казалось, что я слышу в нём отголоски тихих звуков, шагов, смеха — всего того, что навсегда умолкло. Мы прощались. Не с людьми — их уже не было. А с тем миром, в котором они жили, и в котором совсем недавно жили мы сами. Этот мир кончился сегодня, с восходом солнца над дымящимися головнями. А что будет завтра — не знал никто.

Глава 11

Мелкий дождь моросил уже пару часов. Дым над домами почти пропал. Вечерело…

Грок поднялся первым, и мне показалось, что он не хотел вставать. Его движения были тяжёлыми, будто каждую конечность приходилось отрывать от земли силой воли. Не сказав ни слова, он кивнул в сторону деревни.

Я смотрел на остальных, и по их движениям можно было предположить, что они не хотели идти туда. Им было страшно, возможно. Но приказ «старшего» был понятен.

Надо было вернуться домой, увидеть… найти подтверждение тому, во что отказывалось верить наше сознание.

Тишина в лощине была густой и вязкой, будто мы сидели на дне глубокого озера. Каждый звук — шорох плаща, сдавленный вздох — казался здесь кощунственным. Я боялся пошевелиться, боялся нарушить это хрупкое безмолвие, в котором, как мне чудилось, ещё теплились души тех, кого не стало. Но больше всего я боялся мысли о том, что сейчас придётся делать. Вернуться. Увидеть.

Взгляд Грока был прикован к серой полосе дыма на опушке. Он просто ждал, тяжело дыша, давая нам последние мгновения отсрочки. Последние мгновения в мире, где ещё можно было делать вид, что ничего не случилось.

— Надо идти, — произнёс, наконец, бородатый ремесленник. Его голос был лишён всякой интонации.

Он не спрашивал и не предлагал. Он просто констатировал неумолимый факт, как смену времени года.

— Зачем? — сорвался шёпот у Ульфа. Он сидел, обхватив колени, и трясся мелкой дрожью. — Что мы там увидим? Пепел и кости. Духи их уже унесли. Мы только… только оскверним это место своим видом.

Я хотел с ним согласиться. Каждая клетка моего тела вопила против этого возвращения. Лучше помнить деревню живой — с дымом из труб, криками детей, стуком молота в кузнице. Войти в это пепелище означало принять реальность. Поставить жирную, окончательную точку. И я был не готов к этой точке.

Внутри всё ещё теплился жалкий, глупый огонёк надежды: а вдруг Айя спряталась? Вдруг чудом выжила? Разум смеялся над этим, называл малодушием, но заглушить его не получалось.

— Не для вида, — глухо отозвался Грок, не оборачиваясь. — Для долга. Они лежат непогребёнными. Их глаза смотрят в небо, а духи мечутся у порога, не зная дороги. Мы должны найти своих. Уложить лицом в землю, как положено. Чтобы они не стали теми, кто стучится в стены в сезон мёртвых.

Он говорил, как я понял, о каком-то древнем законе, о первом долге живых перед мёртвыми.

— А если… если мы их найдём? — спросил я, и мой собственный голос показался мне чужим, хриплым от долгого молчания. — Узнаем?

Грок повернулся, тяжело выдохнул и на мгновение закрыл глаза, а после — сильно-сильно зажмурился. Его лицо исказилось гримасой такой немой муки, что мне захотелось отвернуться.

— Ты должен понимать, ученик шамана… — тихо сказал он, уже глядя прямо на меня. — Надо будет хотя бы узнать своих. Даже если не захочешь. Чтобы в памяти остались не просто «они». Чтобы помнить лица… шрамы и раны. Чтобы у них остались имена. Иначе… иначе это просто чужое горе. А оно наше. Его надо принять и нести, так нас учили предки… Всё.

Он выдохнул, и его плечи, казалось, стали ещё тяжелее от этой ноши, которую он только что взвалил на всех нас. Это был не приказ воина, а исповедь такого же разбитого человека. Он шёл не как победитель или мститель. Он шёл как сын, как муж, как страж, который проспал свой пост и теперь должен был убрать за собой.

Хард медленно поднялся, за ним — остальные. Никто больше не спорил. Просто потому, что иного выбора не было. Можно было остаться здесь, в кустах, и медленно сходить с ума от неопределённости и глупой, бесполезной надежды. Или пойти туда, в самый центр боли, и сойти с ума от ясности. Второе казалось честнее. И даже виделось сейчас каким-то извращённым долгом.

Я встал последним. Ноги были ватными, в груди саднило. Я посмотрел на спины этих мужчин — согбенные, потерянные. Мы были не отрядом. Мы были похоронной процессией, отправившейся хоронить самих себя, свою прежнюю жизнь. Грок кивнул, и мы, не глядя друг на друга, поплелись из лощины навстречу дыму и тишине, которая была страшнее любого крика. Мокрая одежда липла к телу, накопившаяся на волосах влага сбегала по лицу щекотными ручейками, но мы молча шли к пепелищу.

Чем ближе мы подбирались к частоколу, тем явственнее звучала в ушах натянутая звенящая тишина, нарушаемая лишь редким пугающим треском: где-то рухнула прогоревшая крыша, с шипением осела куча углей.

И, сука… запах! Даже моросящий дождь не смог смыть эту мерзость.

Запах висел плотной влажной пеленой, проникал в поры, в волосы, в лёгкие. Сладковатый, тяжёлый, с отвратительными нотами палёной шерсти и жареного мяса.

Каждый силуэт, каждый обгорелый столб на периферии зрения заставлял сердце бешено колотиться, а рука сама тянулась к рукояти ножа, от которого, по сути, не было толка.

Я шёл, стиснув зубы до боли, чувствуя, как холодная пустота внутри начинает заполняться чем-то новым: липким животным ужасом перед тем, что предстояло увидеть.

Мы вошли через пролом — тот самый, где утром были смерть