"Фантастика 2026-101". Компиляция. Книги 1-26 - Виталий Конторщиков

— Не место здесь для негров! — бросил один из матросов. Его взгляд, полный откровенного презрения, скользнул по Калебу. — Первый класс — для белых господ!

Я представился. Сначала появился помощник капитана, а потом и он сам.

— Этот человек — эфиопский принц, путешествует инкогнито, — спокойно, произнес я, протягивая капитану толстый конверт. — И он имеет право находиться там, где ему угодно.

Взятка, подкрепленная моим именем и тщательно распространенным слухом о «таинственном африканском принце», сработала безотказно. В Европе, как я знал, к цветным относились намного терпимее. И вот теперь Калеб, мой будущий «связной с миром духов», безмятежно стоял рядом, вдыхая морской воздух, словно он всю жизнь только этим и занимался.

— Полгода, может быть год — на ломанном суахили произнес я, мысленно прощаясь с Америкой

— Ваша речь, Итон, все лучше и лучше.

— Я быстро учусь.

— Мне иногда становится страшно — признался «медиум» — Все очень быстро. Пару месяцев назад я жил размеренной жизнью. Да бедной, тяжелой, но не такой рисковой. А теперь я словно клоун, хожу по пароходу в этом балахоне, вся не меня пялятся…

Калеб начал частить, я перестал его понимать. Но не останавливал. Актеру надо выговориться, а мне «срежиссировать» нашу первую публичную сцену. Ведь пассажиры пялятся на нас прямо сейчас! Фактурный негр-альбинос, размахивая руками, рассказывает что-то миллионеру на неизвестном языке. Наживка на крючке, насадка заброшена.

* * *

Дни плавания по Атлантике тянулись неторопливо, словно время замедлило свой бег. Однообразные морские пейзажи сменяли друг друга, шум волн и скрип корпуса стали привычным фоном. Я проводил часы, наблюдая за игрой чаек над волнами, читал книги, занимался французским и суахили.

Наконец, на третий день пути, я решил, что пришло время для первой «премьеры» Менелика Светлого. На борту парохода царила своя, особая жизнь. Среди пассажиров первого класса, скучающих от безделья и длительного плавания, слухи о таинственном эфиопском принце-альбиносе распространялись с невероятной скоростью. Я аккуратно запустил легенду Калеба на нескольких чаепитиях и она произвела должное впечатление. Люди, пресыщенные роскошью и светскими развлечениями, жаждали чего-то необычного, мистического, способного нарушить монотонность их существования. И я был готов им это дать.

Вечером, после ужина, в кают-компании первого класса был установлен наш спиритический столик. Шторы задернуты, свечи, расставленные по периметру, отбрасывали мерцающий свет на лица собравшихся. Присутствовали всего несколько человек — тщательно отобранные мной пассажиры.

Слева от меня — мадам Жюльетта Леблан. Бывшая прима парижской оперы, женщина лет пятидесяти, сильно увядающей красоты. В ее манерах — надменность, снобизм, но в то же время, большой интерес ко всему мистическому. Путешествовала в Нью-Йорк по каким-то денежным делам, теперь возвращается во Францию. Справа — сэр Генри Мейтленд, отпрыск старого шотландского рода и коллекционер редких древностей. Увлекается археологией, ездил на раскопки. Пожилой, с окладистой бородой, большой скептик. Вызвался прийти на сеанс ради научного интереса. Я же в свою очередь позвал его ради своеобразного «теста» всего нашего спектакля. Пусть посмотрит на представление критическим взглядом.

Напротив сидел Калеб, слева его держала за руку наша цель — графиня Агата Пемброк, вдова английского графа Пемброка. Властная женщина в чёрном лет сорока, с медальоном на груди.

Сам граф пропал без вести несколько лет назад во время путешествия по Индии. Погиб также сын Агаты — Джон. Умер от чахотки. Все это я разведал благодаря ушлому лакею, которого мне предоставили на «Царе».

Калеб, облаченный в свой индиговый балахон с золотыми вышивками, сидел во главе стола. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном. Только кончик его носа и тонкие, потрескавшиеся губы были видны, а глаза, спрятанные в тени, казались бездонными. Я сидел рядом, играя роль переводчика. Мои ноги лежала под столом на педалях, все было готово к представлению.

— Прошу вас, господа, — произнес я, начиная сеанс — Не разрывайте круг, что бы ни случилось. Духи могут быть… требовательными.

Жюльетта сильно сжала мою ладонь. В воздухе витало напряжение, смешанное с ожиданием. Калеб запрокинул голову, закатил глаза, начал вещать на суахили. Все с тревогой смотрели на него.

— Мы призываем дух, — начал «переводить» я. — Дух сына графини. Та ахнула. Хотя мы с ней и проговорили перед сеансом некоторые детали, я видел, что Агата испугалась.

Тело альбиноса начало подрагивать. Из-под капюшона балахона донеслись низкие, гортанные звуки на суахили, словно древнее заклинание. Я незаметно надавил на правую педаль. Столик издал глубокий, резонирующий стук, который заставил вздрогнуть всех присутствующих.

— Дух пришел, — прошептал я, глядя на Калеба. — Он с нами.

Графиня, со смертельно бледным лицом, сдавленно ахнула.

— Спрашивайте.

— Мой мальчик, — прошептала она, и слезы вновь навернулись на ее глаза. — Ты здесь? Ты слышишь меня?

Я незаметно нажал на педаль два раза. Раздался новый стук. Одновременно я надавил на другую педаль, Калеб начал говорить на суахили. Я опять «переводил».

— Да, матушка

— Мой мальчик, ты там не страдаешь?

— Нет, матушка. Моя душа, освобожденная от недуга, воспарила к свету, — я говорил медленно, подстраиваясь под речь альбиноса. — Болезнь была лишь испытанием, вратами в мир без боли. Теперь я в лучшем из миров, где нет страданий, где только покой и свет. Твоя скорбь… тяготит меня.

Графиня зарыдала. Но круг рук не разорвала.

— Ты скучаешь по мне? Ты видишь нас откуда?

— Духи всегда рядом с теми, кто их любит, — отвечал я, чувствуя, как слова сами льются из меня. — Я вижу твою скорбь, но молюсь о твоем покое. Твоя любовь — мой свет, что освещает путь.

— Что мне делать, чтобы облегчить тяжесть на душе?

— Живи, матушка, живи полной жизнью. Твое счастье — моя радость. Не держи печали, ибо печаль — это цепи для души. Отпусти свою боль.

Графиня кивнула, ее плечи сотрясались от рыданий, но в глазах появилось что-то похожее на облегчение. Слова, которые я так ловко придумывал, попадали прямо в ее израненное сердце. Сэр сэр Генри и Жюльетта, пораженные, смотрели на Калеба, затем на меня, их лица выражали смесь благоговения и изумления.

— Это… это невероятно! — прошептал шотландец, его обычно скептический взгляд был полон восторга. — Я никогда не верил в подобное, но…

— Скажи мой, мальчик… — внезапно произнесла графиня, не аристократически шмыгнув носом — Ты встречал