"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Про список Тай узнала раньше, чем Айра дошла до столовой, — у неё, похоже, уже была выстроена целая агентурная сеть. Или ещё чего похуже.

— Представлять! Тебя! — Тай отконвоировала её к скамье и села напротив с лицом полководца. — Так. Слушай задание. Ты идёшь туда и запоминаешь всё, что подают. Не пробуешь — запоминаешь. Пробовать — если само получится. Это не жадность, это разведка.

— А если разведку поймают?

— Разведку не ловят. Разведка — это когда у тебя скучное лицо. — Тай задумалась. — У тебя самое скучное лицо из всех, кого я знаю. Я это в хорошем смысле.

— Спасибо.

— Не за что, это ценный ресурс. Теперь по существу. — Тай выставила на стол солонку, кружку и два обломка хлеба и стала двигать их, как двигают войска. — Столы стоят вдоль окон, я узнавала. Вот сладкое, вот вино, вот чай. Начинаешь от чая — чай никому не интересен, у чая ты можешь стоять хоть весь вечер, и никто не спросит, чего это ты стоишь.

— Ты вчера говорила, что не бывала в малой зале.

— Не бывала. Я узнавала. — Солонка передвинулась левее. — И вот главное. Не бери с краю. С краю берут все, край всегда обглодан, и по краю судят о серёдке — а серёдка другая. Бери из глубины.

— Это ты откуда знаешь?

— Мать говорит, — коротко сказала Тай, и по тому, как коротко, было понятно, что мать говорила это не про приёмы Совета, а про что-то, чего в жизни матери было куда меньше, чем хотелось бы.

Айра кивнула и не стала трогать.

— И запомни вкус, — закончила Тай, сгребая войска обратно в посуду. — Не «вкусно» — вкус. «Вкусно» я и сама придумаю.

— А почему тебя не позвали?

— Потому что я Клинок и меня видно. — Тай пожала плечами без всякой обиды, что для неё означало обиду глубокую и хорошо утоптанную. — Тебя позвали, потому что тебя не видно. Это, вообще-то, комплимент. Правда, не мне.

До вечера академия занималась приёмом так, как занимается им всякое место, куда едут гости, которых не звали: с усердием и без любви.

Носили. По галерее второго яруса весь день таскали то, чего в обычные дни в академии будто бы не существовало: скатерти, шандалы, стопки чего-то тяжёлого и переложенного холстиной. Двое из прислуги пронесли мимо Айры кресло — одно, единственное, — и по тому, как бережно они его несли, было понятно, что кресло везут не для того, чтобы в нём сидели, а для того, чтобы оно там стояло.

Мели так, как метут только при чужих: не там, где сор, а там, где посмотрят.

А вот малую залу с утра не могли открыть.

Айра застала это на обратном пути и остановилась, потому что мимо такого не проходят. Перед высокой двустворчатой дверью стояли трое: две тётки из уборки и завхоз. Дверь стояла тоже.

— Её год не открывали, — объяснял завхоз кому-то невидимому, а вернее — самой двери. — Ну год. Ну не открывали. И что теперь?

Дверь молчала. Не заперта — это Айра определила с одного взгляда, замок в ней был честный и в работе не участвовал. Створки просто держались друг за друга, как держатся руки у человека, которого просят их разжать.

«О, ну теперь вы обо мне вспомнили? Проваливайте», — говорила дверь всем своим неприступным видом.

— Плечом надо, — сказала та, что помоложе.

— Плечом уже пробовали, — отозвалась та, что постарше. — Плечом она обижается.

Пробовали, судя по всему, всё: тянули, толкали, подкладывали под низ и один раз, кажется, просили. Потом кто-то сбегал за старшим, старший пришёл, посмотрел, велел всем отойти — и не стал ничего делать вовсе. Он просто встал перед створками, положил на них ладони и минуту стоял так, будто грел руки о чужую дверь.

Створки разошлись сами, с длинным сухим вздохом, и из залы потянуло годовой стоялостью: холодным воском, пылью и чем-то ещё, чему Айра имени не подобрала, — так пахнет комната, в которой целый год никто не сказал ни слова.

— Здороваться надо, — сказал старший, отряхивая ладони. — Она не заперта. Она отвыкла.

Двери у них отвыкают. Прекрасно. В городе, если дверь год не открывали, за ней обычно лежит хозяин.

Хозяин вышел сам.

Из темноты залы, между разошедшихся створок, неспешно выступил Кот: чёрный, толстый до неприличия, оскорблённый в лучших чувствах. Его целый час продержали под его же собственной дверью. Завхоз смотрел сквозь него в глубину залы и прикидывал, куда ставить кресло. Младшая шагнула туда же, подобрав юбку, и разминулась бы с ним вплотную — если бы он сам не забрал левее.

Посреди прохода Кот остановился и всех оглядел. Завхоза. Обеих тёток. Старшего, который только что здоровался с дверью и был теперь очень собой доволен.

На Айре взгляд задержался отдельно и дольше. Остальные просто шумели под дверью. Она — не проследила.

Потом драное ухо повернулось на голос завхоза, и Кот пошёл прочь по галерее — не торопясь, не оглядываясь, по делам, которые ему сегодня сорвали.

Айра смотрела в стену над плечом старшего. Лицо держала скучное.

Год за этой дверью кто-то жил и ни в чём себе не отказывал. И заходил туда явно не через дверь.

Завхоз шагнул через порог первым, тётки потянулись следом со скатертями, и малая зала из загадки сделалась работой: куда кресло, куда шандалы, где мести. Айра осталась в дверях.

— Год не открывали, — сказали у неё над головой.

Юст обнаружился рядом сам собой — он в последнее время заводился везде, где что-нибудь не сходилось, — и смотрел на открывшуюся залу с лицом человека, чьи худшие догадки подтверждаются по расписанию.

Под мышкой у него была книга.

Айра посмотрела на книгу профессионально, раньше, чем на самого Юста. Книга была казённая: холщовый переплёт, наклейка на корешке, на наклейке номер.

— «Положение о приёмах и празднествах», — сообщил он вместо приветствия и не без гордости. — Гости приехали вчера — значит, будет приём. А как на приёмах положено, я не знал. Оказалось, на это есть отдельный свод.

— Откуда?

— Из архива.

— Кто выдал?

— Никто. — Юст помолчал.