"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Вот и я думаю.

Айра пристроилась у колонны галереи, среди прочих внезапно-деловых. Рядом обнаружилась Ним — с ложкой, торчащей из-за пояса, как кинжал.

— Шестеро и писарь, — сказала Ним вместо приветствия. — Запомни: их приехало шестеро и писарь.

— Зачем мне это помнить?

— Пока не знаю. — Ним не отрывала глаз от возков, и губы её шевелились: счёт шёл дальше. — Но если их вдруг станет семеро, заметить это должна не только я.

У ворот тем временем работал Стихоплёт: камень в нише скрипел на поворотах, и над двором, поверх скрипа упряжи, катилось торжественное:

— Сошёл столичный гость на снежные пороги,

за ним — возки, мороз и все его тревоги.

Да будут милостивы зимние дороги.

Особенно — обратные дороги.

— Он ему только что «уезжайте поскорее» сказал? — вполголоса спросили из-за плеча Айры.

— Стихами, — уточнили рядом. — Стихами можно.

Из переднего возка, на середине строфы, вышел человек — молодой, светловолосый, без шапки, в тёмном дорожном, которое стоило больше, чем весь этот двор зарабатывал в год, — если бы двор что-нибудь зарабатывал. Вышел — и достоял строфу, не двигаясь: приезжие выучивали это правило с первой строки, по лицам встречающих. А когда камень умолк, наклонил голову. Стражу. Вежливо, как равному.

Ректор встречал у крыльца — прямой, без лишней свиты, в чёрном. Айра видела его со своей колонны вполоборота и по развороту плеч читала то, что читала всегда: всё отмерено. Слова короткие, пауза уставная. Для чужих у него всё было по уставу.

Приезжий что-то сказал, ректор что-то ответил, и оба двинулись к крыльцу — шагом людей, каждый из которых умеет ждать дольше собеседника.

А в ворота уже входил второй экипаж.

Этот был длиннее: четыре возка и пятый багажный, с сундуками, увязанными по-дорожному, в кожу. Обоз дома, который переезжает с удобствами и без спешки, потому что спешат к дому Кер, а не дом Кер.

Стихоплёт набрал полную грудь — камня:

— Сошла к вратам краса, что зимняя заря, светла:

при ней и лёд ясней, и мгла — не мгла.

Зима сама такую бы сочла

роднёй — и в гости первой позвала.

Из головного возка, точно на слове «краса», вышла дама — так, будто выход подгоняли под строфу, как ключ под замок. Постояла, слушая, со вниманием человека, которому читает стихи не первый в жизни памятник.

Камень поскрипел, перевёл дух и выдал вторую строфу — судя по интонации, от себя:

— Скажу как камень, что века стоит:

сия краса — не роза, а гранит.

Ни трещины: сама себя хранит.

Такой не надобен ни замок, ни щит.

По двору прошёл смешок — короткий, тут же съеденный: над одами стража смеялись вслух только те, кто не знал, чем это кончается. «Не роза, а гранит» повисло над парадным снегом, как повисает оброненное слово, — все слышали, никто не поднимет.

Гранит. Скажи такое камень про меня — я бы дулась до весны. Эта даже бровью не повела. Выучка.

Айра оценила её так, как оценивала всё, — по-своему, снизу вверх. Сапожки не по снегу, но по снегу она и шага не сделает. Мех живой — не то что у Графини. Движение, каким она подала руку слуге, было отработано до той степени, когда отработанность становится природой. Медные волосы, светлые глаза. Красивая — без скидок, без «по-своему», без всего, чем утешаются.

Мысль пришла без спроса, короткая и глупая, и Айра её прибрала — как прибирают чужой кошелёк: быстро, без свидетелей и не разбираясь, что внутри.

Ректор сошёл с крыльца — на две ступени, ей навстречу. Протокол Айра не знала, но шаги считать умела: две ступени были выверены так же, как его паузы.

— Кузен.

Голос у неё был тёплый в точности настолько, насколько положено голосу на морозе.

— Кузина, — ответил ректор.

Кузены. Это Айра помнила даже с лекций Эйна: у больших домов кузеном зовут любую родню по грамотам, седьмую воду на киселе, — родство на бумаге, не по крови, оттого между собой и женятся, не моргнув.

И всё. Дальше пошли слова, которых Айра не слышала, и поклоны, которых она не считала. Она смотрела на этих двоих — высоких, нарядных, стоящих друг против друга на парадном снегу, — и думала, что со стороны они смотрятся так, как смотрится выкладка в дорогой лавке: всё сочетается, всё одного мастера, и цена не написана, потому что кто спрашивает — тому не по карману.

Она отлепилась от колонны и пошла по своим делам. Дел у неё было много. Например, срочно проверить, не нужно ли ей что-нибудь в противоположной стороне.

В галерее её догнали.

— Адептка Сол, если не ошибаюсь.

Ошибаться он не мог: судя по голосу, этот человек ошибался только по предварительной записи. Айра обернулась с лицом, заготовленным для начальства, — пресным, почтительным, в самый раз.

Светловолосый стоял в трёх шагах — расстояние, выбранное со вкусом: и не навис, и через галерею кричать не придётся. Вблизи он оказался моложе, чем от ворот, и глаза у него были зелёные, внимательные и очень приветливые. Так приветливо смотрят на человека, о котором уже прочитано всё, что пишут.

— Никандр Валь-Т, куратор Совета. — Он чуть наклонил голову. — Впрочем, «куратор» — это для документов. Вне процедур — просто Никандр.

— Адептка Сол. Во всех случаях.

— Экономно. — Он улыбнулся — легко, без усилия: умел. — Я задержу вас на минуту, адептка. Я разбирал осенние бумаги — дорога длинная, бумаг много. Ваше имя попадается в них чаще, чем положено имени первокурсницы.

— Что я могу сказать? Учёба — моя страсть.

— Не сомневаюсь. — Улыбка стала на волос теплее. — «Перегрузка учебного артефакта» на турнире. Я читал акт. Красивый почерк у вашего ректора. — Пауза у него была своя: не отмеренная, как у ректора, а плавающая, живая, подстроенная под собеседника. — Удивительное дело: за целую осень столько мелких странностей — и ни одна не доросла до крупной. Так бывает, когда странностям кто-то мешает расти. Заботливо. С самого верха.

Айра слушала со скучным лицом человека, которому рассказывают о чужой родне.

— Я в актах не разбираюсь. Меня к ним не допускают.

— И правильно делают. — Никандр кивнул, будто она сказала что-то по существу. — Что ж. Рад был познакомиться, адептка Сол. Уверен,