"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

который вчера подписывал «бессрочно» голосом казённой печати, сегодня отдал три недели за одну реплику про четыре подписи. Так не торгуются. Так делают вид, что торгуются. Айра не знала, куда положить эту мысль, и положила туда, где у неё копилось всё непонятное про ректора. Полка прогибалась.

— Пункт сорок третий остаётся в силе, — добавил он ей вслед, не поднимая головы. — В семь. Ежедневно.

Ну разумеется. Бессмертный пункт. Меня можно сослать хоть за край света — пункт сорок третий поедет следом и потребует явку.

В коридоре Виерна не замедлила шага, и Айра догнала её сама.

— Декан. Я...

— В четверг, адептка. — Виерна не обернулась. — Подготовьтесь прилично.

Прилично. По её шкале — почти объятие.

У поворота декан всё же приостановилась. Посмотрела не на Айру — сквозь, тем самым взглядом, которым на практикумах снимала с иллюзий всё лишнее.

— Три недели — это много. Если не тратить их на разговоры в коридорах.

И ушла, унося ведомость, как уносят оружие после смотра.

Три недели. На улице за три недели она успевала прожить три жизни, и две из них — неплохо. Теперь надо было уложиться в одну: найти того, кто водит людей по снегу. Раньше, чем подвода на север вспомнит про неё.

День она дожила как положено: лекции, миска в столовой, с семи до восьми — приёмная, пункт сорок третий получил своё. Академия гудела сессией — очередь у учебной части за ночь пустила корни и обзавелась собственным укладом: чайник, устав, эстафетный сон. Пересчитывались через одного, не сговариваясь. Наука Ним прижилась быстрее любой лекции. Сама Ним за день прошла вдоль хвоста дважды, без всякого дела: принимала парад.

А вечером, когда архив закрылся для честных людей, в нём остались нечестные.

Про мастерскую не заговорил даже Серак. Старую точку засветили ещё осенью, а к зиме про их сборы за верстаком знала половина академии — на новое дело со старого адреса не ходят. Архив подходил лучше: вечером он пуст, а у Верена — законное право сидеть в нём хоть до утра.

Ниша за дальними стеллажами была вотчиной Верена: стол, лампа под зелёным колпаком, две скамьи, забытая кружка и стопки описей, разложенные в порядке, понятном одному человеку в мире. Пахло старой бумагой, пылью и чуть-чуть — солью: Верен носил этот запах с собой, как другие носят табачный. Лампа под колпаком горела вполсилы: зачарование в ней было старше Верена втрое, и он его берёг. Для тайного собрания место годилось идеально — сюда и днём-то не заходил никто, кроме хозяина.

Тай пришла с горстью орехов и хозяйственно уселась на скамью, к Айре вплотную: сидеть иначе она не умела. Орехи она щёлкала пальцами, без щипцов: сжимала — и скорлупа сдавалась сама, с лёгким смиренным хрустом. Серак сел на край, достал из кармана тряпицу и мелкую бронзовую деталь и стал полировать — не потому, что деталь просила, а потому, что пустых рук он не выносил. Верен сначала подвинул гостям чернильницу, потом передумал и убрал, потом уронил перо, поймал его коленом и объявил, что всё готово.

— Итак. — Он поправил очки. — Собрание. У нас никогда не было собрания. У меня в архиве вообще никогда никого не было. Это лучший день зимы, и я уже боюсь того, что вы скажете.

— Правильно боишься. — Айра достала из кармана уголёк и подтянула к себе серый лист — обёрточный, из тех, на которых архив пробует перья. — Начнём с простого. Тай. Что столовая?

— Ставит три к одному на «замёрз». — Тай щёлкнула орех. — Ни раны, говорят, ни крови. Лицо спокойное — лежал, будто спит. Ещё поминают белые деревья и какой-то спор. Спорщика, правда, за два дня так и не нашли.

— Пересказывает столовая честно. — Айра повела угольком по листу: шаг, шаг, шаг, наискось. — Я стояла в тени, когда его нашли. Навзничь, прямо, руки вдоль — это я видела сама, до всяких «говорят». Совпадает. Не совпадает одно: замерзают не так. Замерзают некрасиво — человек сворачивается, лезет в собственный воротник, гребёт под себя снег: тело до последнего торгуется за тепло. А Дайн лёг, как в постель. Не мороз.

— А что тогда? — Верен уже писал. Он не умел слушать без пера: сказанное, не попавшее на бумагу, причиняло ему физическое неудобство.

— Не знаю. Первый раз за много лет говорю про мертвеца «не знаю». — Она постучала углём по началу цепочки. — Зато знаю, как он к той стене пришёл. Ночью я ходила читать следы, пока их не затоптали.

— Одна, — сказала Тай. Прозвучало как диагноз.

— Со мной был весь мой опыт.

— Он тебя хоть кормит?

— Реже, чем ты. — Айра накрыла лист ладонью. — Его увели мороком: он шёл ночью к глухой стене, как днём за знакомым, — ни сбоя, ни оглядки. А потом кто-то ушёл его же следами, задом наперёд. Для стражи там одна цепочка. Для меня — две.

Скорлупа у Тай хрустнула громче обычного.

— Откуда вы умеете это читать? — Верен спросил без недоверия — с жадностью.

— Улица. Следы — грамота, которой учат раньше букв. — Она положила уголёк. — Без этого долго не проживёшь.

Тай молча вложила ей в ладонь очищенный орех.

Лампа потрескивала. Верен перестал писать. Тай держала недощёлкнутый орех в кулаке и не замечала этого.

— Есть вещи, которые так умеют.

Серак не поднял головы от своей детали. Голос у него был будничный — о своём деле он всегда говорил буднично, — и от этого сделалось только хуже.

— Ты сказала: ни сбоя, ни оглядки. До самой стены. — Деталь в его пальцах остановилась. — Живой морок так не держат. Живая вязь всегда от руки: где узел туже, где нить повело — рука дышит, ведомый спотыкается. Гладко всю дорогу не выходит даже у мастеров. Я перематывал, знаю. Так вяжут один раз, зашивают в вещь — и дальше она работает сама. Артефакт.

— А ты-то откуда знаешь? — спросила Тай.

Серак долго складывал тряпицу. Тщательнее, чем требовала тряпица.

— Чинил всякое.

Это не было ответом, и все это поняли, и никто не стал копать. У каждого за столом лежало своё «чинил всякое».

— Какой артефакт так умеет — не знаю, — договорил Серак, глядя в деталь. —