Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Простите, — сказал Егор, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А вы кто будете?

— Сотрудник управления.

— А конкретнее?

— Зачем вам конкретнее?

— Ну… просто, знаете, я привык работать с диагнозами. Мне надо понимать, с кем имею дело.

— С гражданином, который выполняет приказ.

— Ага, — Егор кивнул. — Очень информативно.

— Молчите, доктор, — устало сказал тот. — Здесь много ушей.

— Ушей? Прекрасно. Осталось глаза найти, и будет полный набор органов чувств.

Охранник бросил на него короткий взгляд, но промолчал.

— Слушайте, а если я скажу, что ничего не понимаю, что я вообще не…

— Все так говорят, — перебил тот. — До первого допроса.

— Отлично, — пробормотал Егор. — Допрос. Ну хоть не наркоз.

Он сунул руки в карманы. Пальцы наткнулись на что-то холодное.

USB-лампа.

Он замер.

«Вот она. Значит, это не сон».

Он сжал лампу крепче — пальцы побелели, стекло чуть скрипнуло в руке. Вдруг его охватило странное спокойствие, больше похожее на равнодушие, чем на настоящую уверенность. Такое ощущение приходит, когда всё происходящее перестаёт иметь хоть какой-то смысл, и остаётся только наблюдать за собой со стороны, как за героем чужой, не самой удачной пьесы.

В голове прозвучало удивительно трезво: теперь это уже неважно, слишком уж всё нелепо, чтобы волноваться по-настоящему. Похоже, мозг решил не тратить силы на страх и просто отключил тревогу — вместо неё осталась лишь холодная, тупая ясность: вот он, в этой странной сцене, с лампой в руке и абсолютно без понятия, что будет дальше.

— Доктор, — сказал охранник, не оборачиваясь. — Когда будете говорить с Ежовым — не шутите.

— А я и не собирался.

— Вы уже шутите.

— Это профессиональная деформация. Я психиатр. Без юмора в моём деле быстро с ума сойдёшь.

— Здесь без юмора тоже. Только наоборот.

Они дошли до тяжёлой двери с металлической табличкой: «НАРОДНЫЙ КОМИССАР».

Охранник остановился, постучал, потом обернулся:

— Вы готовы?

— А у меня есть опция «нет»?

— Нет.

— Тогда я готов.

Он попытался выпрямиться, но рубашка прилипла к спине, мешая двигаться свободно. Серый свет из узкого окна ложился пятном на джинсы — странное, чужое пятно XXI века в этом месте, где даже пуговицы на одежде пахли страхом.

Дверь скрипнула и медленно открылась.

— Проходите, доктор Небесный.

«Ну что ж, Егор. Добро пожаловать в психиатрическую практику, где пациент — история. И она не лечится».

Глава 3: Встреча с Ежовым

Егор вошёл — и сразу получил в нос целую коллекцию запахов: крепкий табак, спирт и что-то старое, вроде мебельного лака. Воздух был настолько густым, что возникало желание срезать кусок и спрятать на память. По стенам строго висели портреты Сталина, наблюдавшие за происходящим с известной долей осуждения. Под ними громоздился массивный стол, который, кажется, с трудом выдерживал вес всех этих бумаг, сложенных горками. В углу, как полагается солидному кабинету, поблёскивало золочёное зеркало; в его отражении мелькал Ежов.

Тот сидел за столом, не поднимая головы. В руках у него был карандаш, который он крутил с той настойчивостью, с какой люди перекатывают косточку от маслины на приёмах. Лицо у Ежова было серым, глаза ввалились, но блестели так, что ясно: спать здесь уже никто давно не планирует, живут исключительно на честном слове и кофеине.

Особое место занимала лампа. USB-лампа. В точности такая же, как у Егора.

Он замер, уставившись на неё, как на что-то с того света. Сердце вдруг пошло быстрее — ведь он точно помнил: его лампа лежит в кармане. Как же она оказалась здесь, на столе у наркома?

— Проходите, — сказал Ежов. Голос хриплый, будто он неделю курил без передышки. — Садитесь, доктор Небесный.

Егор подошёл к стулу, сел, стараясь не смотреть на лампу.

— Вы... звали меня? — осторожно спросил он.

— Звал, — Ежов резко поднял голову. — Говорят, вы… особый врач. Не из тех, что лечат пилюлями. Вы с умом работаете, да?

— Ну, в общем-то, да, — медленно ответил Егор. — Я психиатр.

— Психиатр… — Ежов повторил слово так, будто пробовал его на вкус. — Знаете, доктор, у нас тут каждый второй — психиатр. Все лечат страну. Только больных не убавляется.

— Это профессиональное искажение, — попытался пошутить Егор, но губы дрожали.

— Что?

— Я говорю в каждой эпохе свои методы.

Ежов посмотрел на него, прищурившись.

— Методы... Методы я знаю. Вот что я не знаю — откуда вы взялись.

Егор напрягся.

— В смысле?

— В прямом. Никто вас не видел. Документов нет. Но приказ есть — принять. И помочь, — он ткнул пальцем в папку. — Вот бумага. За подписью, которую я не узнаю.

— Может, ошибка? — тихо сказал Егор. — Я сам не до конца понимаю, как тут оказался.

— Не понимаете? — Ежов подался вперёд. — А я, доктор, вас понимаю. Мне тоже снится, что не понимаю.

— Снится?

— Да, — он резко встал. — Каждую ночь. Голоса. Женские. Детские. Шепчут имена. Иногда — мои приказы. Иногда — те, кого я приказал убрать.

Он подошёл к зеркалу осторожно, с таким видом, будто ожидал, что оно сейчас начнёт возражать или, на худой конец, моргнёт. Стекло оказалось мутным, покрытым слоем жирной плёнки, которую, судя по всему, местные уборщики считали памятником старины. Тусклые блики от лампы лениво пробежались по поверхности, и Егор заметил странность: отражение отставало от его движений, будто в кинотеатре кто-то смонтировал плёнку с задержкой.

В самой глубине зеркала шевелились тени — размытые силуэты, такие, словно кто-то за стеклом решил прогуляться не торопясь и даже не подумал исчезать по расписанию. Временами эти очертания собирались в нечто похожее на плечи, профиль, лицо. И тут начинало казаться, что один из них стоит особенно близко, практически у самого стекла — настолько, что впору уже здороваться или, как минимум, нервно отойти на шаг назад.

— Они смотрят, — сказал он. — Даже когда я один.

Егор сглотнул.

«Чистая паранойя. Острый постстрессовый синдром. Галлюцинаторно-параноидный комплекс. Только вот что делать, когда пациент — глава НКВД?».

— Вы давно слышите голоса? — осторожно спросил он.

— Недели две, — ответил тот. — После того, как это...