Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

того не должно было слышаться. Вроде как дите плачет и баба что-то говорит, вроде как успокаивает. Потом мужской голос и треск сучьев в костре. Даже дымом потянуло. Но две-то побежали вперед, может, чем помочь надо. А Зинаида замешкалась, ягоду из туеска в корзину пересыпала, а как разогнулась, так и обмерла сразу. Подружайки-то ее метров десять отбежали по поляне и пропали — вот прям посредине открытого места. А воздух рябью пошел, будто светляки налетели, только днем и посверкивают. Она под ноги посмотрела, а там эти пальцы мертвяка вылезли, да прям к ее ногам тянутся. Баба с перепугу завизжала, да так и до деревни с визгом неслась, сломя голову. До сих пор заговаривается.

— Ага, с перепугу, — прыснул Пахом. — А корзины-то в лесу не оставила. И свои приперла, и те, что ее соседки набрали, тоже. Как рук-то хватило?

— Грех над чужим горем смеяться, — отец строго посмотрел на младшего сына.

— Так я не над чужим горем смеюсь, а над чужой жадностью. Это как же жаба давить должна, чтобы с такого перепугу не забыть про дармовщинку? — ухмыльнулся Пахом.

— Не того сына я Кузьмой назвал, — вздохнул Черных. — Все б тебе шутить да веселиться. А вот ты что хошь говори, а теперь, как кто заметит, что пальцы те из земли лезут, так место это десятой стороной обходит.

— Вообще-то те пальцы — обычные грибы, — заметил я. — Ксиллария — если по-научному сказать. Ничего в них страшного нет, но не съедобные, в пищу их употреблять нельзя.

— Да кто ж такую погань в рот добровольно потащит? — пробормотал Кузьма и сплюнул. — Как вспомню, так сразу противно делается.

Старший, Иван, ничего не сказал, но я видел, как его передернуло, видимо, живо представил подобное «кушанье».

Я как-то видел ксиларию, и не один раз — в своей прошлой жизни. Действительно, на вид гриб омерзительный. Незнающий человек может перепугаться, тут не спорю. Но росли эти грибы в основном в европейской части страны, и то редко. О том, чтобы они появились на Алтае, раньше я не слышал.

— Соседей-то выручать надо, что думаешь, Илья Никодимыч? — я кивнул на глухую стену избушки, за которой устроили стоянку незадачливые путники. — Замерзнут ведь. А до избушке в такой круговерти и захотят добраться — не доберутся. Уйдут в другую сторону, считай все — покойники.

Черных встал, достал из дорожного мешка веревку и крепко завязал на поясе.

— Парни, вы со мной, а вы, Федор Владимирович, здесь обождете, — распорядился он.

— Ну нет, пусть лучше кто-то из твоих сынов останется, — я встал, накинул свой легкий тулупчик, нахлобучил на голову меховую шапку и крепко завязал тесемки длинных меховых «ушей» под подбородком.

Потом достал из своего багажа такой же моток веревки, один конец обвязал вокруг талии, другой, размотав моток, привязал к ручке двери. Черных сделал то же самое и шагнул за порог, в снежную круговерть.

Волчка звать не стал, бесполезно. В темный буран животные забиваются в норы, берлоги, под коряги — ищут любое укрытие, лишь бы не оказаться один на один с пронизывающим ветром.

Ветер был такой силы, что сбивал с ног. Видимость и без того нулевая, еще и лицо залепляло снегом так, будто кто лопатой его подкидывал. Сквозь вой ветра я с трудом расслышал стук — такой, каким созывают рабочих на руднике во время обеда: стучали металлом о металл.

Черных шел рядом, сгибаясь, чтобы легче было продвигаться сквозь буран. Он махнул рукой в сторону звука. Полотнище палатки кружилось темной птицей неподалеку, то падало на снег, то взлетало, подхваченное очередным порывом ветра.

Незадачливых путешественников мы нашли метрах в десяти от избушки, рядом с завалившимся на бок автомобилем. Автомобиль занесло снегом наполовину, из сугробов торчало переднее колесо с прикрепленной к нему лыжей и задняя гусеница.

Людей отыскали рядом. Они пытались откидывать снег, устанавливая запасную палатку, но ветер рвал полотнище из рук. Черных заматерился. Я стянул зубами рукавицу и с трудом развязал узел на поясе. Кое-как, утопая по пояс в снегу, добрался до перевернутого автомобиля и привязал веревку к дверце.

Илья дернул одного за воротник дохи, привлекая внимание. Человек заорал от неожиданности.

— Что ж ты, тетеря-етеря, творишь-то? Замерзнешь тут к чертям собачьим, — сказал он и сунул ему в руки веревку. — Перебирай давай, иди. Вон там изба, и махнул рукой.

Но идти тот уже не смог. Начал заваливаться на бок, крепко сжимая в руках огромный баул.

— Да растудыть тебя поленом, — выматерился охотник, взвалив человека на плечо — вместе с его баулом. — Федор, ты как? Сам справишься? — крикнул он мне.

— Иди, вон, смотрю, твои сыны подходят, — я кивнул на темные силуэты парней, которые медленно двигались вдоль натянутой веревки.

Сильный порыв ветра едва не сшиб с ног. У человека с палаткой вырвало полотнище и унесло в снежную темь. Я схватил того, что был ближе ко мне, за рукав дохи и подтянул к веревке. Он посмотрел мне в лицо, понял без слов, схватился за веревку и начал медленно продвигаться навстречу смутным теням. Хотел уже отправиться за ним, но стук не прекращался. Стучали возле автомобиля. Наклонился, сунул руку в снег и нащупал тело. Вытянул из сугроба еще одного человека, облепленного снегом так, что не видно лица.

Тут подоспели сыновья охотника.

— Кузька с отцом первого к избе повели, — прокричал мне в самое ухо один из них, кажется, Пахом.

Иван закинул руку замерзающего человека себе на плечо, тот разжал пальцы и выронил гаечный ключ, которым только что стучал по днищу автомобиля.

Кузьма подхватил ключ на лету, сунул за пазуху. Он встал с другой стороны и обхватил несчастного за талию, закинув себе на плечо его другую руку.

— Веди, — прокричали мне и я первым, держась одной рукой за веревку, второй за доху какого-то из сыновей Черных, стал медленно продвигаться вперед.

В избушку ввалились минут через пятнадцать, но они показались мне вечностью.

Илья Евдокимович уже раздел пострадавшего, того, которого принес на своих плечах в избу, теперь растирал его побелевшие пальцы ног шерстяной ветошью. Руки пострадавший тер сам — такой же шерстяной тряпкой, кажется, чьей-то драной рукавицей.

Второй «гость» сидел на скамье, спина была прямая, плечи расправлены, голова гордо поднята. Я узнал его — тот