"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Где она была, из-за двери не спросили — ни сразу, ни после, до самого конца часа. Это она отметила отдельно, между страницами библиотечного тома. Не спрашивает — значит, либо всё равно, либо знает. Всё равно ему не бывало ни разу.

В восемь она вписала «20:00», расписалась и пошла к себе — шагом человека, которому нечего скрывать, кроме вообще всего.

Ужин она в тот день променяла на чужой замок, так что к ночи есть хотелось уже не по-вечернему, а всерьёз — как в старые времена, по которым она не скучала. Но сперва она легла: дать дню улечься.

День не улёгся.

Он был как сундук, в который напихали больше, чем сундук берёт: выписка с сургучом, зола на двух подоконниках и чей-то обыск — точный, да не туда. Айра лежала в темноте, слушала, как дышит Кот, и раскладывала всё это по полкам и по цене — как раскладывала всякий вечер, сколько себя помнила. Вторую строку ведомости — про женщину сорока лет — не разложила. Обошла. Обходить она умела: этому не учат, это само вырастает — там же, где выросло всё остальное.

А на обходе, как это бывает ночью, из темноты поднялось другое.

Трактир. Последний вечер — тот самый, что кончился поленом в руках и шагами на лестнице. Она несла миски — три на левой, две на правой, — а у стойки кто-то спрашивал Паву. Негромко, буднично, как спрашивают дорогу:

— Айра. Имя такое. Не живёт у вас?

— Отродясь не живало, — отрезала Пава. — Ходят тут, вынюхивают.

Айра не повернула головы. Головы поворачивают те, кому есть дело, — а у неё в руках было пять мисок, на шее чужое имя, и до прочих имён ей дела не было. Донесла, поставила, приняла медяк.

А потом за забором сиплый голос произнёс «Ренн Сол» — и вечер понёсся под откос: полено, темнота ростом до притолоки, Тай верхом на почтаре. Громкое имя съело тихое — глотком, никто и не заметил. Услышанное у стойки она убрала туда, куда убирала всё лишнее, и заперла. Мало ли Айр на свете. Имя как имя.

Сегодня этот замок не держал.

Почтарь два дня искал Сола Ренна. Сол Ренн был бумагой, и всё, что его искало, искало бумагу. От бумаги она умела отгораживаться: бумага и была чужая.

А тот, у стойки, спрашивал не бумагу.

Имя «Айра» не было записано нигде. Его нельзя было прочесть, подслушать, срезать вместе с кошельком. Вслух оно не звучало годами и осталось в жизни, которую она не разворачивала даже про себя — ночью, под замком. Его было неоткуда взять.

И его спрашивали у стойки. Как дорогу.

Кто-то искал её. Не Сола Ренна, не бумагу, не серую адептку с чужим Знаком.

Её.

Она села в темноте. Кот, не просыпаясь, перетёк в нагретое место. Лежать рядом с этой мыслью было нельзя: мысль заняла всю кровать, и подвинуть её было тяжелее, чем Кота.

Есть хочу. Вот зачем я встаю. Есть.

Самообман был честный, по всем правилам, учитывая, что есть она действительно хотела.

Вниз, на кухню, она шла дорогой, которую выучила ещё в первую неделю: ночная кухня в этом заведении была единственным местом, где еда и тишина водились одновременно.

На галерее второго яруса ей встретилась процессия.

Впереди плыл слуга в ливрее столетней моды и нёс перед собой светильник, который ничего не освещал. Судя по торжественности, так и было задумано: свет у призраков, похоже, тоже призрачный — не для пользы, а по чину. За слугой, не касаясь пола, шла Хладная Графиня в своих мёртвых мехах, за Графиней — обе девочки в шубках.

Айра отступила к стене и исполнила протокол весь, как учили: не заговорила, не чихнула и старательно не существовала.

Процессия шла мимо. Шагов у неё не было — шаги на галерее были только у Айры, и те она приберегла. По ногам потянуло холодом, как из погреба.

Одна из девочек — та самая, Айра была готова спорить, что та самая, — обернулась на ходу и уставилась на неё во все глаза.

— Не смотрите на неё, девочки, — произнесла Графиня, не поворачивая головы. — Эти живые: стоит на них взглянуть — сразу начинают просить милостыню.

Милостыню Айра не просила ни разу в жизни. Воровала — было дело, и не по разу. Просить не просила. Она, в конце концов, вор, а не попрошайка. Тем, кстати, жилось намного сытнее.

Стена в конце галереи приняла всё семейство по старшинству, светильник последним. Айра постояла, отлепилась от камня и пошла своей дорогой. Хоть у кого-то в этих стенах был твёрдый порядок.

Кухня встретила её остывающим теплом — печи уже не горели, но камень ещё держал жар — и запахом хлеба, укрытого до утра. В нише над разделочным столом жил дежурный огонёк: ночами он дремал вполнакала, как сторож, которому давно никто не платит за рвение.

Сейчас он не дремал.

Он горел в полную силу и светил вниз, на дальний конец стола, — прилежно, по-рабочему, как огоньки светят тому, кто занят делом.

За дальним концом стола сидел человек и ел.

Пепельные волосы, тёмная одежда без знаков. Он ел хлеб — над ладонью, коротко, подбирая к крошке, — и запивал водой из кружки. Так едят не гости и не хозяева. Так едят те, у кого еда не каждый день и кто давно перестал ждать, что его позовут за стол.

Этот хват она знала. Своей рукой знала.

— Вы меня видите, — сказал он, не поднимая головы. Голос был негромкий и без удивления. — Это редкость.

— Я много чего вижу.

Айра не двинулась с места. Дверь за спиной, окно слева, человек в десяти шагах — расклад она сняла раньше, чем он договорил, и вышло так себе: от того, кто выходит сквозь простенки, дверь за спиной не спасает. Но и бежать от него было бы так же полезно, как от собственной тени.

Она прошла к полке, отломила себе хлеба и осталась стоять у стола — на своём конце.

— Вы вчера считали зал, — сказал он. — Я видел. Меня давно никто не считал... Это было приятно.

— В счёте вас не было.

— Не было, — согласился он легко, как соглашаются с погодой. — Меня ни в каких счетах нет. Уже давно.

Свет над ним стоял ясный и спокойный