Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

— Совершенно! — подтвердил Герцен.

— Когда ожидать номер? — строго спросил господин Ротшильд.

— Через четыре дня номер выйдет, — уверенно заявил Герцен.

— Замечательно. Это все, что я хотел знать! — улыбнувшись, кивнул господин Ротшильд.

Глава 22

Глава 22

Выпуск «Колокола» походил на взрыв информационной бомбы. Первоначально новость распространялась медленно. Газету передавали из рук в руки, читали шепотом в гостиных и университетских аудиториях. А затем, когда выдержки из публикации появились в европейских газетах: в лондонском Times, парижском Le Siècle и даже в немецкой Allgemeine Zeitung, — рвануло так, что услышали в Шанхае!

В этой статье Герцен превзошел себя, изощряясь в ехидстве по поводу неповоротливости имперской администрации. Он не просто опубликовал сухие отчеты Глебова и Лаврова. Он облек их в плоть и кровь, превратив в безжалостный обвинительный акт против всей системы.

Тон был задан первым же абзацем:

«Нам часто пишут из Петербурга… Нет, сейчас не о кандалах и ссылках, хотя и о них тоже. И имя самого крупного барака на этой каторге — Главное общество российских железных дорог, этот сияющий фасад „прогресса“, за которым скрывается гниль казнокрадства и циничного обмана…»

Далее, перемежая убийственные цитаты из отчета Лаврова «…Мост через Двину выстроен из сырого леса, радиусы не выдержаны, сосновые шпалы долго не протянут, а путь построен из более легких рельсов, чем положено по проекту…» выдержками из писем сенатора Глебова «…миллионы, предназначенные для выкупаемых земель у русских помещиков, бесследно исчезают в карманах руководителей-иностранцев…», Герцен рисовал апокалиптическую картину будущего краха, находя слова для каждой категории читателей.

К русским патриотам обращался призыв: «Где вы, радетели земли русской? Пока вы спорите о путях развития, вашу землю, версту за верстой, продают иноземцам, строя на ней не железные дороги, но памятники бессовестного грабежа!» Европейским акционерам говорилось уже совершенно иное: «Господа банкиры из Лондона и Парижа! Взгляните! Ваши деньги, ваши надежды, гарантированные русским царем, превращаются в бриллианты и замки для любовниц французских директоров! Вас обманывают так же нагло, как и русского мужика!» Ну и, конечно же, имелся посыл к самому царю: «Государь! Оглянитесь! Ваши верные слуги, министры и генералы, воруют за вашей спиной. Такого рода аферы не только истощают казну, но и подрывают империю! Неужели стук колес по этим гнилым рельсам не звучит погребальным звоном⁈»

Реакция не заставила себя ждать.

В высшем свете Петербурга царила паника, смешанная со злорадством. Те, кто не был допущен к кормушке ГОРЖД, с наслаждением рассказывали другу пикантные подробности. Те, кто был замешан, лихорадочно отрицали свою причастность к чему бы то ни было.

В купеческой среде Москвы новость восприняли с мрачным удовлетворением. «Говорили мы, что с иноземцами каши не сваришь!» — гудели в трактирах на Ильинке. Ну а среди студентов и интеллигенции статья в «Колоколе» была принята на ура: ведь она как нельзя лучше подтверждала подозрения о полной деградации самодержавного режима.

Но главный удар был нанесен там, где и предполагалось, — по биржам. Все телеграфные агентства разнесли содержание статей по Европе. Акционеры ГОРЖД, до того дремавшие под уютным одеялом правительственной гарантии, проснулись в холодном поту. Никто уже не думал о 5% годовых. Все думали о гнилых мостах и украденных миллионах. За два дня торговли в Париже и Лондоне курс рухнул. Это был натуральный обвал: акции потеряли 22% своей стоимости. Финансовый мир пребывал в шоке.

И в этот момент, когда паника достигла своего пика, но еще не перешла в стадию тотального бегства, прозвучал второй звоночек.

Новость пришла из Петербурга и поначалу выглядела как светская сплетня. «Вчера утром в лесу у Муринских дач произошла дуэль между одним из директоров ГОРЖД, бароном Мишелем д’Онкло, и ротмистром Уланского полка Ее Величества господином Мышляевым. Причиной послужило оскорбление, нанесенное бароном офицеру. Дуэль проходила на пистолетах. К несчастью, барон получил смертную рану и скончался на месте».

Для обывателя это была просто трагическая история о чести и горячей крови. Но для биржи это был сигнал оглушительной силы.

Директор убит! В головах биржевых маклеров моментально восстановилась зловещая цепочка. Скандал со статьей в «Колоколе»… Что, если это не просто ссора? Что, если русский офицер мстил за поруганную честь своей страны? Что, если это только начало?

Но самое страшное было в другом. Смерть директора означала одно: аудит!

Придет новый директор, начнет принимать дела. Чтобы обезопасить себя, учинит тотальную ревизию финансовой документации своего предшественника. И что он там найдет после всех разоблачений Герцена? Какие еще фальшивые расписки на сотни тысяч? Какие еще украденные миллионы?

Этот страх перед неизвестностью, перед новыми, еще более страшными разоблачениями, которые неминуемо вскроются при передаче дел, оказался страшнее уже известных фактов. Логика была проста: если при живом директоре все так плохо, то что же выяснится после его смерти?

Паника превратилась в агонию. Все, кто еще держал акции, бросились от них избавляться по любой цене. Это было уже не падение, а свободный полет в бездну. За один день торгов акции ГОРЖД рухнули еще.

Итак, общее падение за три дня составило более сорока процентов. Огромная финансовая империя, казавшаяся незыблемой, лежала в руинах.

Где-то в Лондоне Изя «Ротшильд», а в Париже доверенные люди Кокорева и Штиглица уже начали действовать. Тихо, без шума, Изя и Кокорев завербовали нужных брокеров. Механизм был взведен. Оставалось только назначить день и время, когда мы нажмем на спуск. И тут я готовил еще один сюрприз.

Дело в том, что самым мощным средством, все еще поддерживавшим курс акций, оставалось одно — государственная гарантия дохода для акционеров. Это был последний бастион, поддерживавший курс. И его нужно было разгромить. Хотя бы на несколько часов.

* * *

Человека, которого мне описал Изя, надворного советника Семена Аркадьевича Подсекина, заведующего международным отделом, я нашел в его скромном кабинете, заваленном депешами и какими-то гроссбухами. Это оказался классический маленький человек из произведений Гоголя: лысеющий, с одутловатым лицом, бегущими глазками и засаленными манжетами на вицмундире. От него так и разило безнадежной неудачливостью.

— Господин Подсекин? — начал я, закрывая за собой дверь.

Он поднял на меня неуверенный взгляд.

— Я по частному, но чрезвычайно важному и, — тут я сделал паузу, — взаимовыгодному делу.

Он облизнул пересохшие губы и указал на единственный стул.

—