"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Я просто хочу нормально есть, спать в тепле и чтобы за мной не бегала стража! Себе я служу! Себе!

— Академии, — сказала она, ни секунды не сомневаясь.

Виерна смотрела на неё ещё немного.

— Идите спать. — Виерна повернулась к дверям. Стежка сошла под её пальцами в две петли — так распускают своё вязанье, — и замок открылся её ключом без звука. — Практикум в девять. Мастер Брек не любит, когда на плац приходят с лицом, как у вас.

Айра прошла мимо и уже у поворота услышала за спиной — без всякого выражения, в пустой коридор:

— И передайте адепту Верену, что лампу на третьем ярусе гасят в полночь. Он знает, но напомнить будет не лишним.

В крыле было темно и тихо, и своя дверь показалась ей самой хорошей вещью на свете.

Айра отперла, вошла, повесила шубу и только тогда посмотрела на подоконник. Сначала дело, потом всё остальное — этому её тоже учила улица.

Камень стоял на своём месте. Она и не ждала другого — этот камень никогда не выдавал гостя заранее.

Под ним, поверх её тряпицы, лежала сложенная вчетверо четвертушка. Чужая рука, убористая, буква к букве.

Может, мне уже завести отдельный ящик для корреспонденции?

Она развернула её у окна, при снежном свете.

«Второе — сегодня ночью.»

Ни имени. Ни места. Ни часа.

Айра стояла над тремя словами, и в комнате сделалось до того тихо, что стало слышно двор: под чьими-то сапогами хрустнул наст и стих.

Она подняла глаза к окну.

За стеклом стояла ночь — глухая, зимняя, давно за полночь.

Сегодня. Оно уже сегодня. Оно уже часа три как сегодня.

Глава 14. Слишком поздно

Глава 14. Слишком поздно

Сборы взяли меньше минуты: сапоги, шуба, лезвие за голенище, отмычки во внутренний карман. Плана не было — руки собирались сами, как умели.

Считать было почти нечего. Три слова — без имени, без места, без часа. Тот, кто писал, знал больше и не написал — то ли не успел, то ли не захотел, то ли решил, что ей хватит. Она злилась на него один вдох, потому что на второй поняла: он вообще не обязан был писать.

Вопрос был другой: кому нести. Страже? Стража первым делом спросит «откуда» — и остаток ночи будет разбираться с ней, а не с убийцей. Никому? Тогда к утру в академии будет второй мертвец, а у неё в кармане так и будут лежать три слова, которые она никому не показала.

Оставался один человек — тот, кто умел поднимать людей среди ночи и не любил объяснять зачем.

Лист у неё был чистый и краденый — Тени бумаги не выдают, а бумага в хозяйстве нужна не реже отмычек. Она написала печатными буквами, каждую ставя отдельно, как чужую, а некоторые ещё и левой рукой:

«Этой ночью в академии убьют второго. Как убили первого. Поднимите людей.»

Подписи не поставила. Сложила вчетверо — так же, как была сложена та, другая.

На записку без имени — записка без подписи. Переписка у нас налаживается.

В коридоре было темно и стыло, из щелей тянуло ночным морозом. На перилах, там, где кончался отсвет её свечи, сидела знакомая темнота в форме кота — неподвижно, столбиком, мордой к лестнице, как сидят не спящие, а несущие службу.

Хоть стража на месте.

Она задула свечу и пошла вниз без света — темнота была быстрее.

Ректорское крыло ночью не охранялось — его охраняла репутация. Ну и какие-нибудь убийственные заклятия, конечно же, но в первую очередь репутация. Под высокой дверью кабинета лежала полоса света: четвёртый час ночи, а полоса лежала себе, будто так и надо. Она положила записку на камень у порога, стукнула костяшками три раза — коротко и зло, как стучат те, кто пришёл за долгом, — и ушла за поворот раньше, чем в кабинете отодвинули кресло.

За поворотом она вжалась в холодный камень и приготовилась.

Если оттуда вылетит что-нибудь убийственное — прыгаю влево. Или вправо. Определись заранее, идиотка. Ладно. По обстоятельствам.

Дверь открылась, постояла открытой и закрылась.

Двор взял её морозом в лицо — таким, что первый вдох вышел коротким, вроде удивления. И наст под сапогом хрустнул на всю академию: в такую ночь тихо не ходит никто, в такую ночь ходят громко и надеются, что все спят.

Прекрасно. Воровка, которую слышно из соседнего уезда.

Со двора, уже на бегу, она оглянулась на окна Клинка. Тёмные. Она не считала, сколько они простоят тёмными.

Соврала. Считала.

Тай открыла на втором стуке — сразу, целиком, уже в сапогах. Плац приучил её просыпаться в обуви.

— Кого? — спросила она. Не «что случилось» и не «ты знаешь, который час».

— Не знаю. Кого-то. Этой ночью.

Тай не спросила откуда. Сдёрнула с гвоздя ремень, затянула, помолчала столько, сколько нужно, чтобы застегнуть пряжку.

— С кого начнём?

Начали с Верена. Он один из всех сидел ночами там, куда ходят убивать тихо, и он один последние дни дёргал за нитки, за которые дёргать не советуют. Лампу ему гасят в полночь — значит, он у себя. Он и был у себя: открыл после третьего стука, в наброшенной на плечи шубе поверх ночной рубахи, очки надеты криво, одна дужка поверх уха.

— У нас комендантский час. — Это был упрёк. Он разглядел их лица — и упрёк убрал. — Что случилось?

— Может быть, ничего. Запрись и до утра не открывай.

— А если постучит кто-то свой?

— Свои сегодня уже приходили. — Она поймала его взгляд и держала, пока не убедилась, что дошло. — До утра, Верен. Кто бы ни позвал — не открывай.

Верен снял очки, надел правильно — и только теперь разглядел их как следует.

— Ночь. Вы вдвоём. «Запрись до утра». — Он складывал вслух, как складывают опись. — Вы что, подожгли архив?!

— Что?.. Нет! Просто... просто запрись и не открывай никому.

— Хорошо, — наконец согласился Верен, всё ещё подозрительно косясь на Айру.

Засов лёг с той стороны — тяжело, солидно, дважды. Хороший засов. Она успела подумать, что дверь Дайна тоже, наверное, была не