Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Но это была не тройка. Это была она.

Надежда Калинина появилась в коридоре, как будто материализовалась из пыльной стены. На ней была та же юбка, что и вчера, и то же выражение лица — смесь недосказанности, скуки и лёгкого сарказма, как у преподавателя философии в техникуме физкультуры.

— Доктор, — протянула она, не повышая голоса, — а вы, я смотрю, любите тёмные уголки?

— Я... я просто шёл, — Егор попытался изобразить расслабленность, но получилось скорее что-то среднее между похмельем и панической атакой. — У меня... спина. Продувает. И тут... вентиляция.

— Вентиляция? В подвале Лубянки?

— Ну... в смысле, я услышал шорох. Подумал — мыши. Или архивариус.

— Архивариус? — она прищурилась. — Это вы про Петра Аркадьевича? Вы его видели?

— Не-не, я вообще никого не видел, — сказал Егор поспешно. — Я, честно говоря, плохо ориентируюсь в людях. И в пространстве. У меня это... адаптация продолжается.

— Четвёртая неделя идёт, — заметила она и подошла ближе. — Адаптация у вас затянутая. Или избирательная?

— Я работаю над этим. Через дыхание. И мазь.

Она рассматривала его с любопытством, в котором было что-то хищное. Как будто думала не «что ты делаешь у этой двери», а «сколько ты протянешь, если я перестану делать вид, что мне скучно».

— А вы, собственно, зачем сюда спустились? — попытался отвлечься Егор. — Тут же... пыль. И... водопад из труб.

— И кое-что ещё, — сказала она и скользнула взглядом к двери. — Хотя дверь у тебя интересная, доктор. Круг с точкой. Очень... смелый выбор.

— Я не выбирал, оно само...

— Конечно, конечно, — перебила она. — Всё в этой жизни само. Особенно в Лубянке. Особенно в подвале. Особенно когда человек с USB-лампочкой бродит, как бы между делом, по строго закрытым секторам.

— Вы откуда про лампу?

— У вас она из кармана торчит. Я ж не ясновидящая.

Егор поспешно засунул лампу глубже, внутрь халата. Там она касалась его ребра и отчётливо не работала. Даже не гудела. Всё честно.

— Вы, кстати, — сказала Надежда, отступая на полшага, — не хотите зайти ко мне в архив? Я там как раз на что-то наткнулась. Связанное с... ну, с вашими.

— С моими? — переспросил он. — Это с кем?

— С нервными, — ответила она. — С теми, кто пульсирует и ломает стены. У вас же, говорят, особый интерес к нестандартным случаям. Вот и подумала — может, у нас сотрудничество получится. Как врач и... носитель информации.

— Я... э-э... я, конечно, да, но...

— Можете не продолжать, — она кивнула на дверь. — Просто не входи туда. Это тебе бесплатно.

— А что там?

— Не знаю. И очень стараюсь не узнать. И тебе не советую. У кого-то там потом сдвиг по фазе идёт. И по географии.

— Вы говорите, как будто...

— Доктор, — перебила она и вдруг коснулась его плеча, — я говорю всегда, как будто. Это моя работа.

Он вздрогнул. От прикосновения. От того, как легко и одновременно точно оно попало в какую-то непонятную зону тревоги.

— Ну что, пойдём в архив? Или хочешь ещё постоять у двери и послушать, как она дышит?

— Я не слушал.

— Ага. А тень твоя?

Он обернулся. Тень была на месте. Прямо под ним. И молчала.

— Пойдём, — быстро сказал Егор. — Архив — это хорошо. Архив — это... это бумага. А бумага — она не шевелится.

— Зависит от того, что на ней написано, — сказала Надежда и двинулась вперёд, не оборачиваясь.

Егор, на всякий случай, ещё раз посмотрел на дверь. Та, казалось, ничего не выражала. Но шёпот за ней чуть усилился. Или ему это показалось.

«Если Надежда Калинина — галлюцинация, то это, пожалуй, самая обаятельная галлюцинация, которую я встречал. Но если нет... то с ней опаснее, чем с этой дверью».

Он пошёл следом.

Глава 15: Открытие в тетради

Комната в квартире Ежова скукожилась до размеров чулана, где прятали скелеты, но они всё равно шумели костями. Лампа, подвешенная к потолку на проводе, словно висельник с тиканьем, моргала с такой настойчивостью, будто пыталась подмигнуть участковому. Свет у неё был болезненно-жёлтый, будто она всю жизнь провела под лимоном. Каждый её всплеск сопровождался щелчком, напоминавшим пощечину: коротко, нервно, обидно.

Пол скрипел. Не просто скрипел — он жаловался. Утробно, длинно, с интонацией профессиональной обиды. Казалось, будто половицы имели голос и знали Егоркины намерения в подробностях, включая те, о которых он сам ещё не догадывался.

Ежов поднялся с кровати так, как поднимается человек, который точно знает: лучше бы ему лежать, но ещё хуже, если останется. Коврик у кровати, обросший колтунами и историей, смахивал на реликвию времён первой пятилетки. Он был тонкий, как память о чём-то хорошем, и, вероятно, лично застал Троцкого — в ту пору, когда тот ещё не подозревал, что его ждёт ледоруб.

Егор откинул этот ветхий предмет быта с достоинством антиквара, знающего цену экспонатам. Под ковром обнаружилась доска. Она отличалась от остальных: чуть темнее, чуть короче, с характерной щелью, как между зубами у фокусника. Под пальцами она отозвалась лёгкой дрожью — не вибрацией, а скорее уступкой, как будто говорила: «Опять ты, мерзавец?».

— Так... Где ты тут? — пробормотал он, ковыряя ногтями щель.

Половица поддалась с таким звуком, будто сдавалась неохотно. Под ней — пакет из вощёной бумаги и свернутая в трубку красная тетрадь, такая же, как в младших классах, только с пятнами, подозрительно похожими на кровь.

— Спасибо, дедушка Ежов, — пробурчал Егор. — За вклад в параноидальную историографию.

Он достал тетрадь, развернул. Первая страница была исписана каллиграфическим почерком, которого больше не учат даже в школах для особо упрямых.

«Проект Пульс. Протоколы хранения. Перехват устройства возможен только при наличии второго ключа. См. стр. 13».

— Так... секунду... — Егор начал листать с хрустом, избегая дышать слишком резко, будто каждая страница могла сработать как мина.

На тринадцатой странице его ожидала схема. Устройство, изображённое чернилами и отчаянием, напоминало USB-лампу. Та самая, которую он зачем-то прихватил из XXI века. Из отдела закупок института, между упаковкой одноразовых тапочек и пачкой протоколов о профилактике выгорания.

—