Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

– А, вы… вы, – Егор невпопад поправил воротник и выдавил улыбку, на которой можно было жарить картошку. – Проходите. То есть… не проходите. Или проходите, если вы по делу.

– Я всегда по делу, – сказала она, не двигаясь с места. – Просто решила проверить, как вы себя чувствуете. После вчерашнего. Всё-таки первый день в Лубянке… это как первая зима в Сибири.

– Я… э-э, вполне нормально. Немного голова… но это может быть от… кислоты. В воздухе. Ну, или от воздуха вообще.

– Воздух у нас, между прочим, проверен. Ещё Наркомздравом в тридцать четвёртом. Подтвердили: угнетающий, но стабильный.

– Ну вот. Я угнетён, но стабилен, – сказал Егор и сразу пожалел.

Надежда всё-таки вошла — медленно, с таким достоинством, словно каждое её движение должно было пройти утверждение на первом этаже у дежурного. Она провела пальцем по краю стола, потом — по лампе, которая, не выдержав такого внимания, подозрительно дёрнулась светом, как человек, которого внезапно окликнули по имени.

– У вас пахнет... хм… бумагой. Старой. И... чем-то керосиновым.

– Это… новая рубашка. Она лежала рядом с керосином. Всё объяснимо.

– А ещё сыростью.

– Это я. Пот, стабильный, как воздух.

Надежда уселась в кресло, которое тут же жалобно застонало, будто оно было против совместной службы с женщинами.

– Вы что-то читали, когда я вошла.

– Читал? Нет. Да. То есть... просто методичку по клиническим случаям.

– Покажете?

– Н-нет. Там... личные пометки. Я, знаете, систематизирую симптомы по цвету зрачков. Такое… специфическое увлечение.

– Хм, интересно. И много вы таких зрачков уже систематизировали?

– Достаточно. Один, но очень глубокий. В смысле – зрачок.

Она наклонилась вперёд, прищурилась. Лицо её оставалось доброжелательным, но выражение глаз медленно перетекало из «врач» в «прокурор».

– Скажите, доктор, а вы всегда так много шутите, когда нервничаете?

– Это не шутки. Это научная защита.

– Любопытно. Тогда вопрос по науке: вы знакомы с понятием «глаза пространства»?

– С... чем?

– О, неважно. Это всё лубянские суеверия. Просто тут иногда возникает ощущение, будто стены… слышат.

– Я бы сказал, что они воняют, а не слышат.

– И всё же, – её взгляд на секунду метнулся в сторону кровати, туда, где под матрасом лежала тетрадь. – Здесь всё имеет глаза, доктор.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была такой густой, что Егор невольно подумал: не съехала ли у него шея под халат, пока он ждал продолжения. Он осторожно сглотнул, чтобы убедиться — всё ещё на месте.

– Прекрасно, – хрипло сказал он. – Значит, я теперь и перед стеной отчитываться должен.

– Только если вы что-то скрываете.

– А я ничего не... – он запнулся, заметив, как она снова посмотрела на кровать. – То есть, вы ведь не думаете, что...

– Я вообще стараюсь не думать. Здесь это вредно. Ну что ж, вы, кажется, в норме.

Она поднялась, отряхнула платье от несуществующей пыли и направилась к двери. Уже на пороге обернулась:

– Если что-то будет... странное – записывайте. Лучше карандашом. Чернила стираются, а графит остаётся.

– Это… полезный совет. Спасибо.

– Я не советую. Я предупреждаю.

И ушла. Дверь заскрипела снова — теперь так выразительно, что, казалось, сказала: «Сам виноват».

Егор остался стоять посреди комнаты. Лампа тихо тикнула, потом мигнула, потом повторила — словно хотела убедиться, что он всё понял правильно. И тут его внезапно осенило: здесь, похоже, всё имеет глаза. Даже тишина с характером.

Он стоял с прямой спиной, как будто за дверью оставили не женщину, а хорошо замаскированный капкан. Некоторое время просто прислушивался: не дышит ли где-то в коридоре, не вздумает ли половица снова подать голос. Половица на этот раз благоразумно промолчала.

Егор быстро подошёл к кровати, приподнял матрас и вытащил тетрадь. Обложка была холодной — явно холоднее, чем пять минут назад, будто она тоже в это время кое-что обдумывала.

– Так, Надежда Сергеевна, – пробормотал он, – вы или экстрасенс, или ещё хуже — штатный читатель мыслей. А может, и оба варианта сразу.

Он перелистал тетрадь, отмотал страницу с лицом отца. Та самая — с глазами, в которые не хотелось смотреть, но невозможно было не. Он обвёл пальцем надпись: «Он видел».

– Видел… что? И главное — когда?

На столе неожиданно мягко загорелась USB-лампа.

Егор её не включал. Абсолютно точно не включал. Да и вообще не припоминал, чтобы она работала хоть раз с тех пор, как он оказался здесь. Лампа просто валялась под матрасом — скромное доказательство человеческого идиотизма или технического прогресса. Впрочем, если вспомнить, что на дворе 1938 год, разница между этими понятиями становилась неуловимой.

– Ну нет, – сказал он, – нет-нет-нет, мне это не нравится.

Он подошёл к лампе и ткнул её пальцем, без особого энтузиазма. Лампа продолжала светиться тускло, с белёсым, чуть синеватым отливом — словно вот-вот начнёт разговор или, что ещё неприятнее, позовёт кого-нибудь третьего.

В нос резко ударил запах — озон, чистый, резкий, лабораторный. Тот самый, что появляется сразу после грозы или непосредственно перед тем, как из стены появляется нечто с глазами и своим представлением о порядке вещей.

– Всё. Всё, стоп. Это... это галлюцинация. Посттравматическая. Или временная. Или пространственно-световая. В общем, это не со мной.

Он подошёл к окну. За стеклом в уличном мраке фонари бросали мигающие пятна на фасады домов, как будто город решил сыграть в лотерею теней. Тени прохожих сливались и разъединялись, складываясь в какие-то странные геометрические фигуры, достойные внимания опытного инженера и подозрительного участкового.

Егор моргнул. Круг. Точка. Линия. Всё вместе выглядело так, будто улица решила заняться черчением на досуге.

– Опять эти символы... Чёрт бы их побрал.

Комната будто чуть сжалась. Пахнуло сыростью, но уже не той, коммунальной, а какой-то космической. Словно стены напоминали: они не только слышат. Они тоже кое-что видят.

– Это всё она. Надежда. Своим взглядом. Своими намёками. С этими глазами пространства.

Он шагнул назад и тут же задел локтем керосиновую лампу. Пламя в ней подпрыгнуло, отозвалось новым акцентом в аромате гари и бросило на стену тень. Только вот тень, как назло, решила не повторять его движения — она отставала, лениво тянулась секундой позже, словно считала нужным сначала всё обдумать.

Егор застыл, с подозрением наблюдая за этим самостоятельным творчеством собственной